– Выйти бы в сад, – прошептал я.
Безусловно соглашаясь, мазнула губами по моей коже, но сразу накрыла мои ладони своими, удерживая – не дай бог убегут. Вот что ей нравилось: медленный грех, неспешная нежность… утихающие молнии понемногу утрачивали четкость, мироздание клином сошлось на теле Жюли, на моем теле… спелый изгиб, жаркий, округлый; шелковистые, отрадой отороченные дольки; дозволенный, жалованный, нежнейший испод. Нечто подобное блазнилось мне поначалу, в дни Лилии Монтгомери: трепетное, расплывчатое создание, обморочно упадающее в лапы собственного воспрянувшего естества; создание к тому же неразвитое, при всем своем обаянии и безукоризненных манерах хранящее отсвет первородного тлена, абрис девчушки, одаривающей сверстников своей игрушечной страстью.
Но уже через полминуты она отняла мои руки и отправила под арест – притиснула к животу.
– Что такое?
– Бессовестный.
– Я специально.
Повернулась ко мне, уткнулась лбом в мою грудь.
– Расскажи, что она делала, чтоб тебе стало хорошо?
Тем самым подтвердилась универсальная теорема Николаса Эрфе: степень плебейства женщины в постели прямо пропорциональна образованию. Однако теперешняя задачка сулила не только правила, но и упоительные исключения.
– Зачем тебе это знать?
– Хочу сделать тебе, как она.
Я крепче обнял ее.
– Мне нравится, что ты – это ты.
– Ух, какой громадный, – пробормотала она.
Руки ее пробирались книзу. Я слегка отстранился, чтобы ей было удобнее. Она подчас вела себя как девственница, но девственница покладистая, готовая пуститься во все тяжкие. Снова шепот:
– У тебя эта штука с собой?
– В плаще.
– Надеть?
Пока я рылся в плаще, Жюли ждала у кровати. Стало немного светлей – должно быть, тучи поредели, – и я различал контур ее фигуры. Наконец отыскал презерватив, передал ей. Она усадила меня на постель, сама опустилась на пол – колени пришлись прямо на коврик местной выделки, – подвинулась ближе, несколькими взмахами пальцев управилась с процедурой, нагнулась, легонько провела по резине губами. Затем уселась на собственные пятки, прикрыв скрещенными предплечьями пах: недотрога. Я с трудом разглядел ее улыбку.
– Притвора. Хватит скромницу-то корчить.
– Меня пять лет мурыжили в монастырской спальне. Там кто угодно стал бы придурковат [99] .
Ливень стихал, но дождевая свежесть – резервуарный дух мокрого камня – наполняла комнату до краев. Я представил себе, как она безвидно стекает по стенкам сотен колодцев; как в экстазе плещутся на дне рыбята.
– А как же бегство? Просто треп?
Улыбнулась шире, но не ответила. Я подал ей руку, и она поднялась с колен, склонилась надо мной; не противясь, легла сверху. Мертвая тишина, внятный разговор наших тел. Она властно задвигалась вверх-вниз, дразня и теша быстрыми губами; потом умолкли и жесты, сейчас, сейчас ее плоть расплавится, смешается с моей; но нет, тело ее не течет, а схватывается комком, стекленеет в ожидании. Я пошевелился, и магия покоя оставила нас. Жюли перевалилась на спину, вытянулась на кусачем покрывале, положила голову на подушку. Я приподнялся и, стоя на четвереньках, покрыл ее поцелуями до самых лодыг, залюбовался ею с изножья. Она лежала, едва заметно изогнув талию, рука свободно отброшена, голова повернута вбок. Но чуть я простерся сверху – выпрямилась как струна. Секунда, другая – и я уже целиком внутри нее. По опыту я знал, что значит войти в женщину впервые, но сейчас опыт не помогал, ибо мы находились по ту сторону секса, далеко-далеко, в дерганом, чреватом пагубой былом, что гляделось в оправу грядущего; далеко, у самого престола обладания. Я понял, что не одно лишь тело ее обрел. Я косо висел над ней, опираясь на вытянутые руки. Она смотрела вверх, в темноту.