– Все, я думаю, не успела.
Крепче прижалась ко мне.
– Какое счастье, что это позади.
– Проси прощения за воскресное, – шутливо сказал я, но вид у нее сделался и впрямь виноватый.
– До чего же противно было, – протянула умоляюще. – Николас, я им едва не испортила все. Честное слово. Чуть не умерла, все думала: вот сейчас, сейчас…
– Что-то я не заметил, чтобы ты помирала.
– Держалась только тем, что терпеть совсем чуть-чуть оставалось.
– Оказывается, ты здесь в первый раз, как и я?
– И в последний. По новой я не снесу. Особенно теперь… – И опять глаза молят о снисхождении и сочувствии. – Джун такой туман вокруг тутошних дел развела. Должна же я была поглядеть!
– Все хорошо, что хорошо кончается.
Снова прижалась ко мне.
– В главном я не врала.
– Смотря что считать главным.
Нашарила мою ладонь, слегка ущипнула: не шути так. Перешла на шепот:
– Не идти же тебе назад в школу по такой погоде. – И после паузы: – А мне одной страшно: гремит, сверкает.
– Откровенность за откровенность. Мне одному тоже страшно.
Тут мы смолкли, но разговор наш продолжался; затем Жюли взяла меня за руку и потянула наверх. Мы очутились у комнаты, где я устраивал обыск три дня назад. У порога она замешкалась, стушевалась, смеясь над собственной нерешительностью, но и гордясь ею.
– Повтори, что я сказала в воскресенье.
– С тех пор как с тобой познакомился, я и думать забыл, как было с другими.
Потупилась.
– Дальше чары бессильны.
– Я всегда знал, что мы с тобой не кто-нибудь, а Миранда и Фердинанд.
Ее губы тронула усмешка, точно эту параллель она совсем упустила из виду; окинула меня внимательным взглядом, как если бы собиралась ответить, но потом передумала. Отворила дверь; мы вошли. У кровати горит лампа, ставни закрыты. Постель не прибрана: верхняя простыня и покрывало с народным орнаментом откинуты прочь, подушка измята; на столике раскрыт стихотворный сборник с длинными, четкими лесенками строк; раковина морского ушка приспособлена под пепельницу. Мы немного растерялись – так часто бывает, когда настает давным-давно предвкушаемый тобой миг. Волосы Жюли рассыпались по плечам, белая сорочка доходила почти до щиколоток. Она озиралась вокруг так, словно видела знакомые вещи вчуже, моими глазами, словно боялась, что патриархальная простота обстановки оттолкнет меня; даже передернулась стыдливо. Я улыбнулся, но скованность овладела и мной: субстанция наших отношений переродилась, отторгла уловки, уклончивость, фальшь – все, что Жюли сейчас назвала чарами. Дико, но в какой-то миг я ощутил непостижимую тоску по утраченному раю обмана; мы вкусили от древа, мы отлучены.