– Осенью, ну, прошлой… я и подумать боялась тогда. И подумать боялась, что любовь к тебе в разлуке ослабнет. Она разгоралась все ярче и ярче. Черт знает почему, ты был мне ближе, чем кто бы то ни было прежде. Черт знает почему. Хоть ты и пижонский англик. Хоть и помешан на высшем обществе. Я так и не смирилась с твоим отъездом. Ни Пит, ни еще один мне не помогли. Всю дорогу – идиотская, девчачья мечта: вот ты мне напишешь… Я в лепешку разбилась, но устроила себе трехдневный перерыв. А в эти дни из кожи лезла. Даже когда поняла, – господи, как хорошо поняла! – что тебе со мной просто скучно.
– Неправда. Мне не было скучно.
– Ты все время думал о той, с Фраксоса.
– Я тоже тосковал по тебе. В первые месяцы – нестерпимо.
Вдруг она зажгла свет.
– Повернись, посмотри на меня.
Я повиновался. Она стояла у двери, все в тех же джинсах и темно-синей кофточке; вместо лица – бледно-серая маска.
– У меня кое-что отложено. Да и ты не совсем уж нищий. Скажи только слово, и завтра я уволюсь. Поеду к тебе на остров. Я говорила – домик в Ирландии. Но я куплю домик на Фраксосе. Выдержишь? Выдержишь эту тяжкую ношу – жить с той, которая любит тебя?
Подло, но при словах «домик на Фраксосе» я почувствовал дикое облегчение: она ведь не знает о приглашении Кончиса.
– Или?
– Можешь отказаться.
– Ультиматум?
– Не юли. Да или нет?
– Алисон, пойми…
– Да или нет?
– Такие вещи с наскока…
Чуть жестче:
– Да или нет?
Я молча смотрел на нее. Печально покривившись, она ответила вместо меня:
– Нет.
– Просто потому, что…
Она подбежала к двери и распахнула ее. Я был зол, что дал завлечь себя в эту детскую ловушку, где выбираешь «или – или», где из тебя бесцеремонно вытягивают обеты. Обошел кровать, выдрал дверную ручку из ее пальцев, захлопнул дверь; потом схватил Алисон и попытался поцеловать, шаря по стене в поисках выключателя. Комнату снова заполнил мрак, но Алисон вовсю брыкалась, мотая головой из стороны в сторону. Я оттеснил ее к кровати, и мы рухнули туда, сметя с ночного столика лампу и пепельницу. Я был уверен, что она уступит, должна уступить, но вдруг она заорала, да так, что крик заполнил всю гостиницу и эхом отдался в портовых закоулках.
– ПУСТИ!
Я отшатнулся, и она замолотила по мне кулаками. Я сжал ее запястья.
– Ради бога.
– НЕНАВИЖУ!
– Заткнись!
Повернул ее на бок и прижал. Из соседнего номера застучали в стенку. Снова леденящий вопль.
– НЕНАВИЖУ!
Закатил ей пощечину. Она бурно разрыдалась, ерзая по одеялу, биясь головой о спинку кровати, выталкивая из себя обрывки фраз вперемежку с плачем и судорожными вздохами.