Разговорчивый старик рассказал, что все трое его сыновей на войне сложили головы. Двое старших ещё в первую, а младший, последняя отрада матери, совсем недавно. В Сармизегетузе.

— Даже похоронить, как положено не смогли. В огне сгинул.

— Может живой? — предположил Бергей, — вдруг пробился?

Датауз внимательно посмотрел на него, помолчал, потом медленно покачал головой.

Пришли к землянкам. Их было отрыто десятка три.

— С разных сёл тут народ, — сказал Датауз, — кто остался.

Бития сунула Бергею в руки миску просяной каши. Потом смотрела, как он торопливо стучал ложкой (ничего не смог с собой поделать) и вздыхала. Она расспросила Бергея о его родных, и он не смог таиться перед этой доброй женщиной. Рассказал всё. И про то, как ушёл от Тзира тоже. И про встречу с Дардиолаем. При упоминании его имени, Датауз удивлённо поднял бровь. Не мудрено, Молния по всей Дакии известен.

Датауз сидел рядом и внимательно слушал. Жена его украдкой вытирала глаза. Говорила, от дыма слезятся. Очаг был сложен прямо в землянке. По-чёрному топился. Глаза и у Бергея слезились, но, может быть, и не от дыма вовсе.

Когда он закончил рассказ, Датауз вздохнул.

— Зря ты, парень, сюда шёл. Лучше бы с Молнией остался.

Бергей сжал зубы, но не ответил.

— Я мало знаю о том, что произошло в Сармизегетузе, но то, что знаю…

Он не договорил. Бергей подождал немного, а потом попросил:

— Расскажи, отец.

Датауз снова вздохнул.

— Римляне месяц вели осаду. Ломали стены таранами, камнемёты подтащили. Бицилис поначалу умело оборонялся, но «красношеие» все же смогли прорваться за Храмовую стену. Наши отступили в Цитадель.

Он замолчал.

— Что было дальше? — прошептал Бергей.

— Дальше… Через несколько дней в Цитадели начался пожар. Причём римляне утверждают, что это наши сами себя подожгли. Все запылало и на Храмовой террасе. Я думаю, Бицилис пытался за стеной огня прорваться из города. Но не смог. Когда римляне ворвались в Цитадель, там не осталось никого живого. Все, кто был, мужчины, женщины и дети, все выпили яд. Чтобы не сдаваться в плен, избегнуть насилия и рабства. Так говорят римляне, я сам не видел.

Бергей побледнел.

— Я не верю…

— У меня нет причин лгать тебе, — сочувственно сказал Датауз.

— Значит… все мертвы…

— Да, парень. Крепись. Из Сармизегетузы никто не вышел живым.

Бергей спрятал лицо в ладонях. Бития вопросительно взглянула на мужа, тот поджал губы и коротко мотнул головой.

Больше Датауз юношу расспросами не донимал. Вечером вернулись односельчане старика, и он рассказал им про Бергея. Мужики, среди которых не было ни одного молодого, вздыхали, сокрушённо качали головами, обсуждали, что парню делать дальше. Некоторые, ухватившись за его рассказ о Тзире и слухах о том, будто на севере ещё сражаются свободные даки, советовали ему податься туда. Иные и сами порывались идти с Бергеем. Он слушал отрешённо. Кивал головой, слова бросал неохотно, через силу. Наконец, Датауз призвал оставить парня в покое.