Понял, что за ночь замерзла.

Ухмыльнулся. Наслаждение от само собой свершившегося возмездия, конечно, утешило. Летом Таор дом не топил, не привык. И так жарко.

«Ишь, мерзлячка».

Волк насмешливо выпрямился, продолжая шкрябать по коже ногтями, но уже не замечая этого. Около кровати на сундуке аккуратно лежала пострадавшая синяя юбка. Глянув на порядочную, уже зашитую прореху на ткани, Таор внезапно осознал, что еще повезло.

«Хорошо хоть за зад не ухватила — только чесотка, а не понос. Или понос на десерт? А неплохо так травница огрызнулась…»

Он неожиданно развеселился.

С охотничьим азартом обследовав все поверхности дома, нашел запах тех цветочков в кармане юбки. Запомнил.

«Значит букет не просто так на окно поставила. Со следа хотела сбить», — понял и одобрительно оскалился. — «Хорошо… Зараза!»

Не спеша одевшись, собрался, не забыв тщательно принюхаться к одежде. На чай глянул с усиленным подозрением. Печь подтопил с улыбкой.

«А пирожок-то с волчьей ягодой оказался».

За охотников он волновался уже значительно меньше.

После долго стоял над спящей, думал. Будить — не будить? Нарушать обет молчания не хотел. Но в первый раз опасно молча оставлять злую ягоду дома одну. Забудется, выйдет за цветочками… А Волки рано на охоту встают.

Пришлось потрясти плечо и сурово произнести вслух прямо в сонные, неразлепленные до конца глаза:

— Проснись, волчья ягода. Слышишь? У меня работа, ухожу. Помнишь, о чем говорил? Нос не высовывай. Вода в котелке. Ведро в сенях. К зениту вернусь. Поняла? Выходить нельзя.

Едва приоткрыв веки, Аса несколько секунд непонимающе таращилась на него, видно пытаясь сообразить, о чем речь, но на слове «ведро» подпрыгнула, выскочила из-под своего укрытия и молча сиганула за дверь.

Он понял, что она полетела в отхожее место, пока не поздно. Это означало, что пусть ведро и не нравится, а показывать нос наружу все-таки опасается.

Настроение Таора окончательно улучшилось, и даже зуд вроде как утих.

«Убедил вчера. Хоть что-то».

— Печь я подтопил. Да, еще… Юбку тебе новую куплю, — коротко бросил, когда Аса вернулась в дом. Он насладился созерцанием ее лица, за несколько мгновений изменившее выражение с насупленного на удивленно-виноватое. Сам лицо держал строгим, улыбку не показывал. Чувствуя, как Аса провожает его глазами, вышел почесываясь нарочито сильно.

«А теперь страдай, козявка».

Утро выдалось туманным. Таор шагал быстро, бодро двигаясь по прохладной росистой траве. Через ботинки холод не чувствовался, но Таор знал, что ноге должно быть зябко, много бегал в детстве босиком. Волк помнил, как холодит стопу, как норовит впиться в затвердевшие пятки острая еловая хвоя, и, двигаясь, между деревьями, знал, что в лесу никогда не бывает пусто.