У кошмара были грузные очертания, пушистые белые кудри, маленькие глазки и озабоченное доброе лицо. Бабушка Инга. Мнительная и тревожная, она считала, что болеет всем и желала лечиться от всего. Переубедить ее было совершенно невозможно. При этом Инга боялась самостоятельно даже заварить травы, утверждала, что не может сама мазать бальзамы и отказывалась без травницы пить настойки, уверяя, что обязательно что-нибудь перепутает. Не далее как вчера, она попросила слабительное… Я дала его с подозрением, что все сделанное мне же и вернется.
Не ошиблась.
Надвигаясь прямо на меня, бабушка протянула мне прикрытый крышкой ночной горшок и просительно простонала:
— Асочка, деточка, глянь родненькая. Сходила, но, чую, что-то не то из меня вышло. Ой, боюсь, скоро помру, точно тебе говорю, заберет меня землица, — она вытерла показавшуюся из уголка глаза слезинку. — Это нормально?
Она открыла крышку горшка.
Олов выпрыгнул за дверь.
«Кажется, мне не очень нравится работа с людьми».
На следующее утро, я встала на рассвете, перекусила парой яиц с хлебом, накинула на плечи легкий плащ и продолжила искать неуловимый эускариот. Миновав поле, я шагала по лесу с довольно мрачными мыслями. Работать в лавке оказалось сложнее, чем я представляла. Другое дело по лесу ходить — это дело я всегда любила.
Наши опасались леса, предпочитая поля. Открытое поле — это урожай, скот, хорошая видимость. Лес — это опасность заблудиться, бесконечные деревья, ямы, звери… Волки, опять же. Но мне в лесу отчего-то спокойно, хорошо. В лесу можно побыть собой, не притворяться. Он принимает как есть, со всеми потрохами, чудачествами, болями, страхами. Даже глупый смех в лесу звучит естественно. А что будет, если глупо рассмеяться на людях? Так посмотрят, что мигом рот закроешь.
Лес только улыбнется. Ты для него — как одна из птиц, чирикающих на свой лад. Или просто забавный зверек.
Люди же воспринимают тебя на свой лад — каждый со своей мерой. То и дело пытаются подогнать под свои убеждения.
Вот меня сравнивали с Инесс. Мы с ней одного возраста, а она уже стала степенной матреной с двумя детьми, тогда как я — бесконечно далека от степенности, материнства…
Нет, дело не в детях.
Инесс стала матреной еще до них. В пору, когда она только стала девушкой, я улавливала ее оценивающий взгляд на мальчишках. Взгляд этот как бы мерил: достаточно ли силен, достаточно ли умел, достаточно ли быстр. Очень рассудочный расчет, везде и во всем.
Я так мерить никогда не умела. Для меня мальчики делились на «нравится» и «не нравится». А почему так — и не задумывалась. Нравится, потому что смеется заливисто и задорно. Нравится, потому что из реки вытащил. Не нравится, потому что увидел медведя, забыл обо мне и убежал. Не нравится, потому что сопли ест. Просто же!