Третий хлопо́к будто расколол небо над головами

Белое облако, небольшое на огромном, начинавшем темнеть небе, медленно расширялось, окрашиваясь в розово-багряные цвета́ заката. И при определённой доле фантазии в нём можно было разглядеть огромное человеческое лицо. Ну, или овечку, да.

Поле, только что разом вздрогнувшее, присевшеее или подскочившее от небывалого звука, подняло восторженный вой.

— Мы все здесь помним, чтим и верим в тебя! И пусть в разных странах и даже племенах тебя величают по-разному, но верят и почитают одинаково, Боже! — твёрдым звенящим от напряжения голосом обратился Чародей к пороховому дыму от одного из последних Яновых зарядов. И с удовольствием отметил, как накрыл поле гудящий и странно, неожиданно вибрирующий бархатный бас архиепископа. По жёстким скулам и изрезанным морщинами и шрамами щекам Стиганда Секиры текли слёзы. Он смотрел на Бога. Он видел его своими глазами. Как и любой здесь.

— Благодарим тебя, Великий! Те, кому ты и равные Тебе сохранили жизни, навсегда запомнят этот день и поведают о том детям, а те — своим детям. Вера и память продолжат жить вечно, как Мировое Древо, как ду́ши тех, кто приближал этот день, но не дошёл до него по земле, уйдя на небо. Как свет Солнца, как хлеб, что Ты даёшь нам.

Гул старого викинга вышел на какой-то реактивный уровень, роняя людей на колени сотнями. А потом навалилась резкая, внезапная тишина. Потому что из-за холма, в недостижимой далёкой выси, показались ангелы. И пошёл дождь.

— А не будет ли в том обиды Им, княже? — заметно робея, спросил-таки Лешко?

— Чем же? Тем, что вера в Них запылает с новой силой, как долгожданный костёр в непроглядной зимней мгле? Тем, что славу и хвалу Им станут петь тысячи? — уточнил Чародей.

— Ну да, пьяв ты, конечно. А точно надо пове́ьх одёжи ещё и исподнее натянуть?

— Вы, братцы, суть ду́ши павших героев. На ваших крылах и они полетят над живыми, последние приветы передавая да волю Божью. Никак нельзя, чтоб хоть пятнышко тёмное нашлось. Хоть и не шибко вас видно будет, но черноты не допусти мне, понял?

— Сделаем, княже! — Ика́й ударил кулаком по левой стороне пусть не широкой, но крепкой груди.

Дождь был из хлеба. Зерно, крупное, чистое, одно к одному, падало с небес, щедро разбрасываемое воздушными сеятелями. Мы переживали, конечно, как бы не посекло, глаза не попортило зрителям, набрав скорость с высоты, но теперь успокоились. Дураков совсем уж дурацких не нашлось, и рефлексы у всех работали, никто не поймал зёрнышка глазом. В раззявленные рты попало многим. Да, всё поле засеять не совсем получилось, не специалист я ни в аэродинамике, ни в посевны́х работах, не смог точно рассчитать нужную высоту пролёта и скорости его не знал. Но и так вышло чудесно.