На лице мальчишки были кровоподтёки и царапины. А на боку кровила длинная рваная рана. Поверхностная, как ни странно. И края её показались мне для рваной какими-то необычными, но мысль эту додумать я не успел. Левой рукой распахнул на тощем тЕльце грязные лохмотья, а правой собирался послушать пульс на сонной и поднять веко, проверить реакцию на свет. Но не успел.
Стонавший и всхлипывавший от боли мальчик распахнул глаза. Зрачки в которых были еле различимы. И с неуловимой змеиной скоростью дёрнул головой. Из-за тонких, бледных, искусанных в кровь губ выскочили блеснувшие в лучах невозмутимого вечного Солнца змеиные клыки.
И впились в кисть над старым белым шрамом.
Промелькнуло что-то перед самым лицом, обдав тугой волной ветра, блеснуло, плеснув острым холодом, удивило нежданным сейчас свистом хищного тяжёлого железа. Взмыла-взмахнула, как алый хвост гордого горластого кочета, кровь. Много крови.
В ушах стоял гул. Наверное, при желании можно было разобрать слова надрывных криков. И даже узнать голоса́ тех, кто кричал. Но желания не было. Ничего не было, кроме чёрной, тяжкой, нутряной боли.
Павел Петрович. Так звали того полковника в погонах старлея на выгоревшей добела гимнастёрке. Мы с ним встречались там ещё не раз. И говорили. О многом.
Он появлялся в Кабульском госпитале с конвоями и санитарными бортами. Он сопровождал молчаливых героев, которым мне нужно было сохранить жизни. И орал, требуя и угрожая, лишь однажды, в самую первую нашу встречу. До той поры, пока я не взорвался в ответ матом, пообещав выставить его пинками из оперблока, если не заткнётся и не перестанет мешать работать мне и моим людям. И пусть радуется, что руки уже в перчатках, а то бы точно уже давно по морде получил. Неизвестный тогда полковник моментально замолчал, бросив профессионально внимательный взгляд на меня. И второй такой же, на стоявшую за моим плечом жену. Молча хмуро и отрывисто кивнул своим и вышел последним за ними.
Тогда, в тот день, был и ещё один случай. На восьмом часу операции в зал вошли двое: один с камерой, компактной, с буханку чёрного размером, явно не советского производства, и второй с микрофоном. Тот, второй, начал с порога вещать первому что-то про ошибку планирования операции, в результате которой погибло несколько сотен советских солдат, а оставшихся «прямо сейчас, передо мной, спасают афганские врачи, валящиеся с ног от усталости». Больше сказать ничего не успел. Потому что вылетел из дверей спиной вперёд, разевая рот, уронив микрофон. Прямо в руки подоспевших злых коллег полковника. Молча. После того моего удара ногой в живот говорить и даже дышать он не мог довольно долго. Руки я привычно держал поднятыми вверх. В правой была игла в зажиме. В крови были обе.