Минуты через две, которые Че буквально подпрыгивал от нетерпения, разглядывал палисадничек и гладил колонны, поддерживавшие крышу, дверь с опаской отворил высокий сеньор в голубой рубашке.

— Простите, — начал Гевара, — видите ли, я жил в этом доме, давно, в детстве…

Глаза сеньора, настороженно смотревшего на людей с оружием вокруг нескольких машин на улице, вдруг расширились:

— Сеньор Гевара? Сеньор Эрнесто Че Гевара?

— Да, это я. Можно, я посмотрю дом?

— Святый боже, я знал, что раньше здесь жила семья Гевара, но никогда не думал, что это вы! — несколько невпопад пробормотал хозяин. — Конечно, проходите, будьте моим гостем!

За полчаса Че облазал весь небольшой дом и участок от силы на девяти сотках и даже выпил предложенного мате. Хозяин составил ему компанию, но предварительно всучил Васе фотоаппарат и попросил сделать снимок на память. Так их Вася и щелкнул — расслабленных, в креслах, с мате-поро в руках.

— Местная олигархия через связь с империализмом порождает ту самую «недоразвитость», которая приводит к нищете и безработице, — перешел Че к экономической части выступления. — Феномен низкой зарплаты и безработицы создаёт порочный круг, так возникает общий знаменатель всей ситуации от Рио-Браво до Южного полюса, феномен, достойный того, чтобы писаться с большой буквы, и лежащий в основе любого научного анализа социальных явлений континента: Голод Народа.

В Росарио их встретил Эрнесто Гевара-старший и Вася впервые увидел, как у Че на глазах сверкнули слезы: его мать, Селия, не дожила до этого дня. Отец и сын обнялись и молча стояли, похлопывая и поглаживая друг друга, а потом вдруг разлепились и заговорили одновременно, что вызвало смех обоих. Они говорили и говорили, пока не появился человек Уолша — приехал Перон, нужно идти на встречу.

С генералом, помимо Марии Перон и ближайшего окружения, приехали и президент Кампора, и целый предвыборный агитпоезд. Перон, понахватавшийся в Европе новых выборных технологий, позвал с собой молодых, но уже известных певиц Мерседес Соса, Начу Гевара и актрису Марию Ванер. Однофамилица Че, худенькая, с огромными глазами, Васе напомнила манекенщицу Твигги, от которой писали кипятком Ив Сен-Лоран и другие парижские модельеры.

Весь табор, едва перезнакомившись, отправился на ипподром в Парке Независимости, где, как и в Кордобе, уже построили временный подиум, только раза в два больше — выступающих набралось человек двадцать, если не тридцать. Застрекотала камера Моники Эртль, первым, после краткого представления, начал говорить Че, а Вася настороженно оглядывал забитые зрителями трибуны и пустые крыши домов за оградой ипподрома. Не дай бог…