В этом мире существовал довольно странный обычай, который назывался «година». По правилам, ребёнка крестили в первый месяц-полтора его жизни, но этим именем старались не пользоваться. Это было имя ангела-хранителя, прикреплённого конкретно к этому малышу и упоминать его всуе не рекомендовали.
А вот после года счастливые родители выворачивали свои кошельки и происходил светский обряд имянаречения – те самые годины. Вот тут уже имя ребёнку выбирал не святой отец, а родители или крёстный. За год Леон предлагал мне такое количество неудобопроизносимых имён для малыша, всяких там Харлонтов и Престонов, Кингстонов и Катбертов, что когда он предложил назвать сына Марком в честь первого графа де Эстре – я была просто счастлива.
Марк рос, хвала Господу, здоровым, крепким и голосистым, а также – немножко своенравным. Но это было и не удивительно: у сына была совершенно ангельская внешность и такие ямочки на щеках, что даже самая строгая женщина в нашем замке – экономка Ронда Сноу невольно улыбалась ему и прощала различные проказы.
Я страшно боялась, что сына избалуют, так как людей, готовых закармливать его сладостями и прощать мелкие безобразия вокруг было более, чем достаточно. Однако неожиданно прекрасным воспитателем оказался мой муж. Да, он очень любил сына и страшно гордился им, но уже с ранних лет старался разговаривать с ним как со взрослым, тщательнейшим образом отбирал преподавателей, не забывая посоветоваться со мной, чтобы оценить объём знаний будущего учители и довольно много требовал от будущего графа.
Достаточно сказать, что с шести лет Марку разрешалось присутствовать на беседах отца и мэтра Хофмана, а с восьми лет Леон начал спрашивать его мнение по разным вопросам. И, заодно: спокойно и ненавязчиво указывал на ошибки и подсказывал путь к правильным решениям.
Первое время я боялась, что такие скучные темы как распашка очередного куска земли или устройство нового телятника отобьют у Марка охоту заниматься хозяйством. К счастью, в сыне прекрасно сочетались тяга к физическим упражнениям, желание всё увидеть и попробовать самому и некая рассудительность, которая перешла к Марку, как я надеюсь, от меня.
Сын неплохо учился, на удивление легко воспринимало новые языки. Достаточно сказать, что к тринадцати годам он свободно говорил, читал и писал на англитанском, джерманском и эспанском. Марк легко одолел первые части математической науки, но особого интереса к ней не испытывал. Точно так же, как, к моему удовольствию, остался равнодушен к алхимии. У нас даже был небольшой спор с Леоном по поводу необходимости учителя по такому предмету. Но я уступила мужу, понадеявшись на то, что всё это будет не слишком интересно сыну.