Она улыбнулась, только улыбка была грустной донельзя. И захотелось обнять. Так сильно захотелось, что Данила убрал руки за спину.

Чисто на всякий случай.

— А потом она возвращалась. И прямо с порога взгляд этот… разочарование в нём.

— Ты можешь не идти на встречу. Не обязательно ведь.

— Не обязательно, — согласилась Тараканова и обняла сама себя. — Наверное. Не знаю. Я ничего не знаю. Я, когда она рядом, совсем теряюсь. И решить что-то сложно. И слушаю… её тяжело не слушать. А ещё она не врёт. Я теперь умею чувствовать, когда врут. А она не врала. Она сказала, что если я не справлюсь с силой, то сойду с ума.

— И?

— Тебя не пугает?

— Ну… так-то… — Данила почесал затылок. — Тараканова, очнись. Это ж азы. Или маг справляется с силой, или каюк. Потому и ограничители детям ставят. Я ж вон тоже могу сказать, что если не справлюсь с силой, то помру. Вру?

— Нет, — произнесла она с удивлением.

— Правда — это такая штука, которой тоже при умении пользоваться можно. Отец вот старается не врать. Но иногда и правду так подаст, что… в общем, хочешь, я с тобой пойду?

— Хочу, — неожиданно ответила она. — И… извини. Ты вовсе не такой придурок, каким казался.

От этих слов стало радостно.

— А ты не зануда.

— Но и не принцесса.

— Почему?

— Да посмотри на меня, — она повернулась к буфету, уставившись в мутноватое отражение в его дверцах. — Я ведь… Ляля красивая.

— Ага, только тоже собой недовольна. Вот скажи, Тараканова, почему девицы вечно что-то хотят в себе поменять? Одни волосы накручивают, другие распрямляют. Блондинки красятся в чёрный. Брюнетки высветляются. Рыжие притворяются шатенками. Кто-то худеет. Кто-то толстеет. Какой в этом смысл?

Она повернулась и поглядела так, растерянно:

— Н-не знаю.

— Ну и тогда чего париться? Ты красивая.

— Не такая, как твоя Альбина.

И почудилось, что сказано это было с немалым раздражением.

— Ревнуешь?

— Ещё чего! — и руки на груди сложила. — Ты тарелки бери. Только постарайся не расколотить.

— Фамильный сервиз?

— Да нет. Обычный из хозмага. Просто посуды немного.

— Надо было сказать, в центре была, прихватили б.

— Мелецкий!

— Чего? Ну если немного, а нас вон тут…

— А тебя ничего не смущает?

— Ты смущаешь.

— Я?

— Твоё настроение скачет. То ты в печали, то злишься.

— Проклятье, наверное.

— Или всё достало?

— Тоже может быть. Вот те, на верхней полке… там вроде целые. Но разные.

Данила вытащил указанные тарелки.

— Вряд ли тут кого смутит разный рисунок.

— Ты им веришь?

— Кому?

— Моей родне. Они такие… такие… не знаю… Ляля. И Никита… дядя Женя. Свои. Но мама… впрочем, от неё я как раз никогда не видела ни любви, ни… а теперь вот что мне делать?