И эта мысль — и голос в мозгу, так похожий на мой внутренний, почти «рудиментный»…

«Злат, отпускай. Просто расслабь пальцы. И ещё немного. И ещё. Всё, отдыхай».

Альберт. Только он умел так просачиваться в сознание, что не вычислить. Внутренний голос — и внутренний голос, случайная мысль — и случайная мысль.

«А теперь надень куртку, глотни зелья и пошли. Только не засыпай. Рано».

Да, иначе — кома. Надолго. А если расходишься, то обычным сном вырубит на сутки-двое. И «уголь» не сгорит. В моём случае — оба, обычный и искусственный. Кома требует столько сил, что, когда выкарабкиваешься, отдаёшь ей всё, а сон — наоборот, восстанавливает.

Процесс одевания и приёма лекарства я не ощутила, как и поддерживающих рук. Как и работы менталиста, «нажимающего» на нужные участки мозга, отвечающие за рефлексы, движение… сохранение сознания.

«Твое молчание очень подозрительно. Так ни о чём и не спросишь?»

Я напряглась и от формулировки простейшего вопроса устала так, точно вторую цепь в пространство запустила:

— И давно ты здесь? — то ли подумала, то ли спросила. И сразу же: — Я говорю?

«Да, голос есть, хотя мышь пищит громче. Но говори. Всё на пользу».

— Давно ты здесь? — повторила я.

От ощущения вязкой и подвижной пустоты начало тошнить. Противно — но в плюс. Осталось увидеть и услышать… для начала. И свалиться на пару суток — в купе уезжающего отсюда поезда.

«До тебя приехал. И жил в гостинице под личиной. Угадаешь, под чьей?»

Простейшая догадка потребовала титанических усилий. Я с трудом вспомнила — Корифей, молодожены, писате…

— Художник? — я возмутилась. Так, что поняла — споткнулась обо что-то. — Но ты же… говорил ! Заговаривал! Первым! Сам!

— Натуральная личина требует жертв, — эхо улыбающегося голоса донеслось как сквозь вату.

Голову прострелило болью, и от шока я даже… почти увидела. Смутно… рано? А чёрт его знает, сколько он водит меня по городу кругами, и как часто я отключаюсь, сама не понимая этого… Но с болью стало легче. Перед глазами наконец запрыгали яркие пятна, обещая скорый свет и возвращение зрения. И мысли заворочались, запросились с языка, толкаясь и перебивая друг друга. И снова формулировка вопроса далась невероятными усилиями.

— Аль, а кто вообще заварил эту кашу с тайниками, капканом для «рыб»?..

— Я.

— Что? — я резко остановилась. И поняла, что остановилась. И выпалила не думая: — И ещё скажи, что из-за меня!

— Не без этого.

— Что?..

Очень хотелось увидеть выражение его лица, но оно, как назло, даже в памяти не всплывало. Там, в смысле в голове, только страшно болело. И появилась боль в руках — от «песчаного» онемения в пальцах до ломоты в запястьях и локтевых суставах. И ноги показались невозможно тяжёлыми, деревянными.