— Эф, вставай! — заныла она, дёргая меня то за одну косичку, то за вторую, то за третью. — Уже обед скоро, а ты всё лежишь и лежишь! — упрекнула капризно. — Вставай!

— М-да-м?.. — я сонно вынырнула из объёмной подушки. — Обед?.. Погоди, я сейчас… — и неудержимо зевнула, подавляя зверское желание нырнуть обратно, и хоть трава не расти.

— Знаю я ваши «сейчас»! — Руся мячиком запрыгала по постели к потолку и обратно. — Мне мама объясняла! «Сей-час» — значит «в этот час», а час — это долго! Вставай!

О господи…

Я сонно села, протёрла лицо и попросила:

— Русь, сделай доброе дело, поставь чайник. Я только в ванную загляну и сразу на кухню, честно-честно.

— Если опять ляжешь — я приду и отнесу, — сурово пообещала девочка на выходе, добавив по слогам: — от-ле-ви-ти-ру-ю. Вот, — и усвистела.

Я потянулась и с трудом выгнала себя из постели. На «пейджере» обнаружилось лишь одно сообщение — от бабы Любы, с приветом «дитятке», а начальство загадочно молчало. Может, и к лучшему. Если что, я и сама к делу пристроюсь. Позиции, условия и обязанности оговорены давным-давно, и вряд ли за четыре года моего бесславного «отпуска» они изменились. Другое дело, что изменились обстановка и знания «объектов», и мне позарез нужна информация о нынешнем состоянии дел. Что-то, конечно, расскажут старшие приюта, но они насквозь местные и в курсе лишь теоретически.

А кто ещё в полях и в теме? Кроме живых — мёртвые. И это… мысль.

В ванной я быстро умылась над тазиком и побрела на кухню, где как раз закипал на огне чайник и летала Руся, напевая и расставляя чашки-ложки. На столе обнаружились тёплые драники, и я с удовольствием подмела всё, что было, залив Ужкину стряпню кружкой ромашкового чая.

— Эф, а почему ты так редко приезжаешь? — Руся висела в любимой позе парашютиста, облокотившись о стол и болтая босыми ножками. — Почему на совсем не останешься? Здесь скучно без тебя…

— Нельзя, — я встала за второй кружкой чая. — Я… В общем, я здесь умираю.

— От чего?.. — вскинулась девочка.

— Вот, — я подтянула длинноватый рукав футболки. На смуглой коже левой руки рваной чадящей раной чернела лунка, где прежде находился «уголь». — Это называется «выжигание». «Уголь», с которым я родилась, мне выжгли. Теперь я живу за счёт «углей», заключённых в артефакты, — и кивнула на трость, — а они здесь не работают. И я в любой момент могу мумифицироваться.

Детям, поучала наставница, надо всегда говорить правду, какой бы она ни была. Да и врать Русе бессмысленно — она чует ложь не хуже нечисти. И у меня — камень с души. Я устала ходить вокруг да около, объясняя, что не приезжаю не потому, что не люблю.