Я опустила лист.
— Девятнадцать дней перстень лежал в Заречье, у ростовщика, запечатанный. Его выкупили вечером двадцать пятого, а утром двадцать шестого нашли в узелке у Дуняшки.
Я повернулась к Дуняше.
— Дуняша, скажи всем: ты когда-нибудь была в Заречье?
— Не была, — прошептала Дуняша и, спохватившись, повторила громче: — Не была! Я дальше портомойни на реке не хожу! Меня не пускают!
— Сколько у тебя денег?
— Медяк, — сказала Дуняша и покраснела. — Один. Мамка дала на Спожинки.
— Шестнадцатилетняя портомойка, у которой за душой один медяк, которая никогда не была в Заречье и не входит в боярские покои, — сказала я в толпу, — должна была, по-вашему, пройти в опочивальню, открыть сундук ключом, который висит на поясе у боярыни, взять перстень, отнести его через весь город к ростовщику, получить пятнадцать гривен, а через девятнадцать дней принести ростовщику двадцать, выкупить перстень и спрятать его у себя под лавкой. Где она взяла двадцать гривен? Это её жалованье за десять лет.
Толпа молчала, потом кто-то сзади, кажется из заречных, громко сказал:
— Да не брала она! Ясно ж, что не брала!
И толпа подхватила волной: «Не брала!» — «Ясно ж!» — «Девку-то за что?!» — «Двадцать гривен, откуда у портомойки!»
Я подняла руку, и шум затих.
— В выписи есть имя того, кто носил перстень к ростовщику. Читать его я не стану, потому что пришла печаловаться за Дуняшу, а не обвинять кого-то другого. Выпись я передаю хозяйке перстня, пусть она решит, что с ней делать.
Я поднялась ещё на одну ступень и протянула выпись Аграфене Ильиничне. Боярыня взяла её, но разворачивать не стала и держала на коленях, сложив сверху руки.
Боярин Кочетов уставился на жену, потом на выпись, потом на меня, и лицо его медленно менялось. Ленивый и туповатый, считать он всё же умел: банный день, двадцать гривен, ростовщик в Заречье, где играют в кости. Он медленно повернул голову и посмотрел на младшего сына.
Во дворе стало так тихо, что я слышала, как в конюшне переступает лошадь. Ермолай сидел, глядя в пол, и плечи у него дрожали.
А потом он встал.
Этого я, честное слово, не ожидала. Надеялась, но я слишком много видела слабых людей, чтобы на такое рассчитывать: слабые прячутся до последнего, пока их не вытащат за шиворот.
Ермолай шатнулся и взялся рукой за спинку кресла.
— Это я, — сказал он. Голос сорвался, он откашлялся и повторил громче: — Это я взял мамин перстень. В банный день. Заложил у Луки, потому что проигрался, я должен был... Потом мама собралась на Осенины, и я... я занял у кабатчика и выкупил, а положить назад не успел, мама уже хватилась. И я положил его Дуне в узелок. Ночью. А утром сказал Пахому, чтобы обыскал дворовых.