Потом появился мёд. Его разлили в деревянные кубки и рога, и суетливая тишина постепенно сменилась гулом голосов…

Эйвинд протиснулся ко мне через толпу, держа в каждой руке по полному рогу. Его лицо было раскрасневшимся от жары и хмеля, глаза блестели, как отполированные сапфиры на дне быстрой реки.

— На вот… — он сунул один рог мне прямо под нос. — Согрейся! А то хмурый ходишь всю охоту, будто на похороны собрался, а не на медведя!

— Да это не охота! — ворчал я, принимая кубок. Мёд был тёплым, почти горячим. — А проклятое выживание. Мы весь Буян исколесили вдоль и поперёк, собирая вейцлу и выбивая последнюю дичь из лесов. Война с Харальдом и наши внутренние распри вычерпали закрома до дна. Голод — вот наш главный враг сейчас. А я уже устал. Устал от леса, от холода, от этого вечного ощущения, что мы на краю пропасти.

Эйвинд присел рядом на корточки, упёршись локтями в колени. Его улыбка стала немного кривой и задумчивой.

— Ну, так истинный конунг всего Буяна должен заботиться о своём народе! — он сделал глоток из своего рога, облизал губы, на которых уже выступала липкая сладость. — И знать все свои земли — каждую тропку, каждую лощину. А ты, брат, конунг — что надо! Со многих взял дань чисто символическую, только чтобы не голодали да признали власть… Сказывают, некоторые бонды теперь вплетают твоё имя в висы, рядом с Тором да Одином. На дверных косяках режут, будто защитную руну.

Усмешка сорвалась с моих губ сама собой — короткая, сухая, больше похожая на гримасу. Взгляд утонул в очаге, в этой вечной пляске огненных духов, что рождаются из ничего и в ничто же возвращаются. Такие же бесплотные, как моя уверенность.

— Лучше бы я остался обычным бондом… — протянул я мечтательно. — Со своим хутором, своей землёй, своей Астрид. Меньше проблем было бы. Меньше этих… ожиданий, что висят на шее, как жёрнов.

Эйвинд повернулся ко мне. Шутка слетела с его лица, оставив после себя голую серьёзность. Он поднял свой рог и чокнулся с моим.

— А у нас бы прибавилось проблем… — сказал он уверенно. — Без тебя мы бы до сих пор с Торгниром грызлись, как псы над костью. А Харальд бы уже давно пепелище на месте Буяна разровнял и сеял бы там свою железную пшеницу. Выпей, брат. За то, что есть. А не за то, что могло бы быть.

Мы выпили. Мёд был крепким, голова сразу стала тёплой, лёгкой, как будто наполненной пухом. Мысли поплыли, стали более плавными, менее острыми.

— Новых новостей из-за моря не было? — спросил я, поворачивая пустой рог в руках.

Эйвинд пожал плечами, отломил кусок вяленой оленины с общего блюда, лежащего на колоде рядом, и принялся жевать…