Копье Эйвинда финальным росчерком блеснуло на солнце и вошло медведю прямо в сердце. Гигантская гора мышц в меховой броне вздрогнула, как струна, и рухнула на бок. Снежная пыль взметнулась вверх и замерла в воздухе, медленно оседая в торжественной тишине.

Я отпустил рукоять ножа и медленно выдохнул, будто готовился к долгой медитации. Это немного привело меня в чувство… Адреналин по-прежнему подкидывал дровишки в сердечный котел, но шальная горячка боя понемногу отпускала мой разум.

Мои воины начали кричать. Сначала один, потом другой, потом все… Это были хриплые и надрывные вопли, полные облегчения и дикой радости.

— Слава конунгу! Слава!

— Ага… Конечно… — я с трудом выдавил слова, чувствуя, как губы плохо слушаются. — Без вас он бы разорвал меня, как Тузик — грелку…

Эйвинд вытер лицо рукавицей, оставив на щеке широкий кровавый след. В его глазах плясало усталое веселье, но и вопрос. Глупый, детский вопрос. Он не понял метафору.

— Не важно… — махнул я рукой и кивнул на медведя. — Аккуратно разделайте эту махину. Шкура целой должна остаться. И готовьте сани да двигайте за остальными. Нам пора возвращаться домой… Астрид убьёт меня. Слишком долго нас не было.

Эйвинд хрипло рассмеялся, а затем, шатаясь, подошёл, и хлопнул меня по плечу..

— Пожалуй, только она и сможет тебя прикончить, брат. — Глаза его блестели — от возбуждения, от усталости, от выпитого с утра хмельного мёда для храбрости. — Не завидую я тебе… Хотя… Ты сегодня убил медведя… А значит, Один благоволит тебе… Может, уже и местечко тебе пригрел за главным столом в Вальхалле?

— Я туда не тороплюсь, дурачина. — ткнул я друга в плечо кулаком, и на моём лице на миг появилось что-то вроде улыбки. — В Вальхалле нет Астрид. А без неё и вечная жизнь — как мёд без хмеля. Пустота…

И странное дело — мысли о разгневанной жене почему-то веселили меня. Вытесняли тяжесть только что случившегося. Ее вздернутый носик, усыпанный веснушками. Рыжее пламя волос, выбивающееся из-под теплого платка. Праведный гнев в ярко-голубых глазах, тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых воинов. Все это казалось сейчас невероятно милым, теплым и… живым. Полной противоположностью этой ледяной кровавой сказке…

Тушу разделали с тем практичным усердием, которое свойственно людям, знающим цену каждой капле жира, каждой косточке… Ножи работали мерно, почти заунывно, выводя на плоти узор, известный каждому с детства. Шкура сошла, как пергамент со старой книги. Мясо, тяжёлое и молчаливое, упаковали в холст, будто укладывали спать. Собак разместили рядом — живых к живым, мёртвых к мёртвым, не смешивая состояний. Это было переписывание жизни из одной формы в другую, строчка за строчкой, без суеты.