Эйвинд долго смотрел на море, потом тяжело вздохнул, как после долгого перехода.
— Иногда мне кажется, брат, что ты не от мира сего. — Он посмотрел на меня, и в глазах его плескалась смесь восхищения и тоски. — Месть для викинга — главное! А ты всех прощаешь! Таких, как ты, здесь не было никогда. Может, поэтому боги и послали тебя нам.
— Может… — согласился я. — А может, я просто упрямый глупец…
Он хмыкнул, и напряжение спало.
— Это точно. Упрямый, как сто северных быков.
Мы ещё немного посидели, глядя на море. Эйвинд поймал ещё одну форель, потом ещё одну. К концу рыбалки в мешке плескалось пять рыб, и это был неплохой улов…
— Хватит, — сказал он, начиная сматывать удочки. — А то Астрид решит, что мы тут утонули. А ей сейчас волноваться ни к чему.
Я посмотрел на солнце, уже клонившееся к закату, и кивнул.
— Ты прав. Она и так на меня наседает, чтобы я больше отдыхал. Если узнает, что мы просидели здесь весь день с удочками, точно обрадуется…
— Вот и славно! Эх… Добрая уха будет! — Эйвинд кивнул на мешок с форелью.
— Согласен…
Кто-то пнул меня в бок. Затем еще раз… И еще… Я проснулся оттого, что Астрид ворочалась.
Она пыталась устроиться поудобнее, тело само искало положение, в котором можно было бы дышать. Живот уже мешал ей лежать на спине, на боку у нее затекала поясница, и каждые полчаса она переворачивалась, вздыхала, иногда стонала сквозь сон, а потом снова затихала.
Я всегда думал, что беременность — это про сияние и ожидание. Про розовые платья и счастливые улыбки. Теперь я знал, что это ещё и про то, как женщина не может завязать «шнурки», про отёкшие лодыжки, про проклятую бессонницу, про запахи, от которых её тошнит, и про страх, который она никому не показывает.
Я с любовью глядел на рыжие волосы, рассыпанные по подушке. От них шёл аромат можжевельника, перебитый сладостью спелых ягод и соли — той самой, что въедается в льняную рубаху после долгого дня, проведённого у моря… Раньше я думал, что женщины пахнут южными садами — цитрусовой коркой, привозными маслами в узких сосудах, всем тем, что можно купить в Летуаль и увезти. А она пахла так, будто родилась из этого берега. Такое не купишь ни в одном уголке мира…
Она вздохнула, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них медленно проступает осознание: что уже утро, что она опять не выспалась, что живот снова мешает, а я, как обычно, лежу и пялюсь на нее, когда она так уязвима.
— Ты опять не спал? — спросила она. В её сонном голосе уже прорезалось знакомое раздражение.
— Немного спал.
— Немного — это сколько? — Она приподнялась на локте, и одеяло сползло, открывая округлый живот, туго обтянутый льняной рубахой. — Несколько мгновений?