Я поднял свой кубок, до самых краёв наполненный золотым мёдом.
— За Новгород! — крикнул я. — И за год, который перевернёт все щиты!
На миг по залу прошелестело одеяло тишины. А потом — его сорвало. Лавина. Рёв, взметнувший кубки и голоса в едином порыве, где сила давно обогнала смысл, а слепая, медовая вера взяла верх над разумом:
— ЗА НОВГОРОД!
Шестьдесят зим…
Возраст проплыл в мутном сознании, обретя вес и горечь.
Шестьдесят весен, отмеченных на резном столбе у дома…
Тело, которое когда-то было гибким луком, готовым в любой миг распрямиться и метнуть стрелу, теперь походило на старый, пересушенный щит: кости скрипели, суставы ныли, а кожа стала тонкой пергаментной оболочкой для усталости. И всё это — плата за одну ночь. За один пир.
Колль нехотя приоткрыл глаза. Мрак под пологом кровати смердел его собственной немощью. Он полежал, прислушался… За стенами горницы уже вовсю кипела жизнь: кто-то долбил топором по дереву, кто-то о чем-то оживленно спорил, и всё это обволакивало неустанное мычание скотины из хлева. Утро входило в свои права, невзирая на его личное состояние.
Старый викинг сдавленно крякнул в попытке отогнать назойливые обрывки воспоминаний. Ему до сих пор мерещились яркий свет факелов в высоком чертоге Рюрика, оглушительный рокот мужских голосов и тяжелый запах тушеного мяса с хмельным мёдом. Колль обязан был присутствовать на том пиру. Это был долг, ритуал и справедливая цена за сохранение своего места под этим солнцем. Отсутствовать — значило нарисовать на себе знак затворника, стать невидимым, а затем и ненужным. А он был слишком стар, чтобы исчезать, и слишком горд, чтобы позволить себя стереть.
Но как же он презирал всю эту показуху!
Примерно так же он презирал Рюрика…
С самых первых дней, когда слухи о чужеземце-трэлле, ставшем любимцем Бьёрна, поползли по острову, Колль чувствовал к нему глубокое инстинктивное отторжение. Оно зрело тихо и верно, как ржавчина на старом мече.
Первое, что настораживало — он был чужеземцем. Его кровь не знала песен Буяна, его предки не спали в курганах на их холмах.
Во-вторых, за ним тянулся рабский шлейф. Он поднялся из грязи, перепрыгнув через естественный порядок вещей, через иерархию, выкованную поколениями. Это было против природы, как если бы волк стал пасти овец.
И в-третьих, (пожалуй самое страшное) эти его идеи. Беспокойные и дерзкие, раздражающие до тошноты.
С этим своим «Новгородом» он явно взял лишнего…
Какой нормальный конунг додумался бы до такого? Никто не стал бы возводить новый город на священных костях Гранборга! Никто не стал бы переименовать и стирать прошлое предков! Это был плевок в лицо богам…