Эйвинд перестал гримасничать. Заинтересовался.
— Ну и? Сколько?
— Около одиннадцати тысяч душ, — сказал я, и в голосе прозвучала гордость, которую я не мог скрыть. — С учетом всех хуторов, всех беженцев из Гранборга и Альфборга, всех, кто присягнул после осенних битв. Одиннадцать тысяч. Пока ты мед глушил да местным красоткам глазки строил, я, мой друг, вел перепись населения. Через старост, через хёвдингов, через своих людей. Спрашивал, считал, записывал.
Эйвинд зажмурился, зажал одно ухо ладонью и другой рукой сделал вид, что льёт мне в рог ещё мёда из невидимого сосуда.
— Опять заумные вещи говоришь! — воскликнул он, но в его голосе не было злости. Была привычная, немного усталая досада. Та досада, которая возникает, когда любимый друг говорит на языке, которого ты не понимаешь. — Скучно с тобой, заморский мудрец! Надо было взять с собой Лейфа! Вот с кем весело! С этим медведем он бы вообще в одиночку управился, а мы бы только наблюдали да пировали!
Имя прозвучало неожиданно. Как крик роженицы в тишине мужского монастыря. Как камень, брошенный в гладь замерзшего озера.
Сразу вспомнилось то осеннее утро, которое до сих пор снилось мне по ночам. Дождь. Не прекращающийся, назойливый дождь. Грязь. Липкая, вязкая, подлая грязь, которая засасывала сапоги и душила надежду. И два брата. Два силуэта, сходящихся в последнем, безумном танце.
Я вспомнил звук ломающихся мечей — сухой, трескучий, животрепещущий. Вспомнил топоры. Вспомнил тот последний, тихий жест — пальцы, окровавленные и дрожащие, которые встретились в луже между ними. Как последнее рукопожатие. Как последнее прощение…
Я невольно вздрогнул. Стило выскользнуло из моих пальцев, упало на земляной пол и закатилось куда-то под скамью.
— Надеюсь, он окончательно поправился… — сказал я вслух, даже не осознав сразу, что говорю. — Надеюсь, кости и раны срослись как надо, и он ходит без костылей.
Эйвинд перестал кривляться. Всё веселье исчезло с его лица, как вода в песок. Его выражение стало серьёзным, почти мрачным. Он наклонился, нащупал под скамьей моё стило, вытащил его, протёр о край своей куртки и протянул мне.
— Ты его тогда вместе с вёльвой по частям собирал… — сказал он. — Кость в кость, жилу к жиле, как разбитый кувшин склеивали. Если б не твои знания — эти твои странные знания о теле, которых нет ни у одного лекаря от моря до моря — и не её травы, её заговоры… Он бы и сейчас истекал кровью на том холме. А то и в кургане лежал бы, под каменной плитой, и мы бы пели о нём саги.
Он помолчал, глядя на меня. Пламя очага отражалось в его глазах — маленькие, прыгающие огоньки. Потом он вдруг ухмыльнулся.