Постепенно сознание начало проясняться. Я осознала, что нужно встать, привести себя в порядок, попытаться собрать мысли в кучу. Но каждое движение давалось с трудом — словно тело вдруг стало чужим и непослушным.
Я заставила себя подняться и пойти в ванную. Глядя в зеркало, не узнала себя — опухшее от слез лицо, красные глаза, растрепанные волосы. Но даже это отражение не вызвало у меня привычной заботы о внешности. Сейчас мне было все равно.
Сейчас я просто хочу лечь и уснуть.
Я стоял перед зеркалом в спальне и натягивал чёртов смокинг, который стоил как подержанная тачка. Ткань неприятно липла к коже, а воротник давил так, будто пытался придушить меня прямо сейчас.
— Идеально сидит, дорогой! — щебетала мама невесты, разглаживая несуществующие складки на пиджаке. Будто я сам не вижу, что эта штука превращает меня в ходячий гроб.
Каждый раз, когда я смотрел в зеркало, меня начинало тошнить. Этот идеальный образ жениха — высокий, статный, с приклеенной улыбкой. Только вот за этой маской — пустота. И отвращение к самому себе.
Брюки впивались в пах, галстук-бабочка душил, а запонки, которые я надел только потому, что так “положено”, царапали кожу. Каждый элемент этого костюма словно кричал: “Ты — идеальный жених! Ты счастлив!”
А я не был счастлив. Я был в ярости. В той самой ярости, которую приходилось прятать за вежливыми улыбками и дежурными фразами. В ярости от того, что позволил решить за меня, как мне жить.
— Марк, ты готов? – спросил отец заглядывая в комнату.
Я посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Идеальный жених. Счастливый жених. Только вот в глазах — пустота и отчаяние.
— Да, я готов, — ответил я и пошёл навстречу своей новой жизни, которая началась не со «счастливой» свадьбы, а с момента, когда я предал ту, которую люблю.
Каждый шаг к алтарю отдавался болью в груди. Костюм давил, словно смирительная рубашка, а улыбка застыла на лице маской. Я смотрел вперёд, но видел не невесту, а Катю — её глаза, наполненные надеждой, её улыбку, её искренность.
Невеста взяла меня под руку, а я едва почувствовал её прикосновение. В ушах стоял шум, перед глазами плыло. Я механически отвечал на вопросы священника, механически надевал кольцо на чужой палец, механически произносил клятвы, которые не собирался выполнять.
“Теперь вы можете поцеловать невесту,” — прозвучало как приговор. И я поцеловал — без чувств, без любви, без желания. Просто потому что так “надо”.
Вокруг аплодировали, поздравляли, улыбались. А я стоял и думал о том, как сейчас Кате. Как она плачет, как ненавидит меня, как проклинает всё на свете. И я понимал — она имеет полное право меня ненавидеть. Потому что я предал не только её — я предал себя.