Я молчал, чувствуя, как внутри всё кипит.
– Я не знаю что делать.
– Для начала – мозги включить! – отрезал Дэн.
Я кивнул, хотя друг не мог меня видеть, так как вышел и громко хлопнул дверью, оставив меня одного.
Ситуация становилась всё более запутанной, и я понимал, что сам загнал себя в этот угол.
Я переступила порог особняка, и широкая улыбка сама собой появилась на моём лице. Сегодняшний день начинался особенно – после той незабываемой ночи с Марком я чувствовала себя невероятно лёгкой и счастливой. Каждый шаг отдавался радостным трепетом в груди, а в душе пели птицы.
В холле было тихо и прохладно. Солнечные лучи, проникающие сквозь витражные окна, создавали на полу причудливые разноцветные узоры. Я глубоко вдохнула знакомый аромат этого дома – смесь лимонного масла и свежих цветов из сада.
На половине лестницы появилась госпожа Мари, как всегда безупречная в своём чёрном платье, но её лицо было напряжено, а взгляд колючим.
– Смотр-р-рою, соизволила вернуться, – произнесла она своим низким, пробирающим до костей голосом с едва заметным акцентом.
Я замерла на пороге, чувствуя, как её взгляд буквально прощупывает меня насквозь. Моё сердце всё ещё трепетало от счастья, но под этим холодным взглядом радость начала таять, как утренний туман.
– Доброе утро, госпожа Мари, – произнесла я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Я… вернулась.
Её тонкие губы скривились в подобии улыбки, больше напоминающей оскал.
– Вижу. И как всегда, в самое неподходящее время. Над-деюсь, ваша… прогулка была worth того, чтобы наруш-ш-шить все установленные правила.
В её голосе звучала неприкрытая ирония, а русский язык, несмотря на безупречное произношение, всё же выдавал себя лёгким присвистом на шипящих. Я почувствовала, как краска приливает к щекам – то ли от стыда, то ли от раздражения.
– Я… у меня были причины.
– О, не сомневаюсь, – отрезала она. – Причины всегда находятся у тех, кто не желает следовать простым правилам. Завтрак будет подан через час. Рекомендую привести себя в порядок – и не только внешний.
С этими словами она развернулась и продолжила подниматься по лестнице, её чёрное платье шуршало при каждом шаге. Я осталась стоять, чувствуя себя как школьница, пойманная мачехой на шалости, хотя мне было далеко не тринадцать.
“Ну что ж,” – подумала я, – “похоже, моё счастье продлится не так долго, как я надеялась.”
В её поведении читалось явное недовольство не только моим возвращением, но и тем, что я посмела нарушить установленный ею порядок в доме. Как жена моего отца, она считала себя вправе контролировать каждый мой шаг, и сегодняшнее возвращение явно выбивалось из её представлений о подобающем поведении. Её акцент, едва заметный, сегодня становился более явным – верный признак того, что она была раздражена не на шутку.