— Я буду молиться за тебя, Роман! — произнес, наконец, священник.

Вольга Богданович положил руку мне на плечо.

— Держись, внучек. И помни: даже если он обманет, я постараюсь тебя вытащить из той дыры.

Я глубоко вздохнул, успокаивая расшалившиеся нервишки, и сказал:

— Хорошо! Я принимаю.

Харон широко улыбнулся. И эта улыбка его преобразила удивительным образом. Его серое морщинистое лицо, покрытое гнойными струпьями и окруженное пегой неопрятной бородой, вдруг прояснилось и разгладилось. Словно он разом сбросил со своих костлявых плеч целые тысячелетия.

Вода под моими ногами вскипела. Алтарь вспыхнул снова — на этот раз не багровым, а зеленоватым огнем гнилушек. В глазах померкло, а голова закружилась. В ушах гулко зашумело, как от мощного морского прибоя.

— Одна ночь… — услышал я удаляющийся дребезжащий голос Лодочника. — Только одна ночь…

И тут всё «погасло» окончательно.

Когда я пришел в себя, оказалось, что я стою на краю реки. Храм пропал, так же, как и Харон, отец Евлампий и дедуля. Я был здесь один. Только тёмная вода, тянущаяся во мрак, и тяжёлый запах гнили, висящий в воздухе, как пелена. Небо было низким, серым и без лишних сложностей и заморочек со звездами. Всё вокруг — неподвижное, застывшее, будто само время здесь замерло в ожидании.

Над черными водами Стикса стелился густой, ядовитый туман, от которого у меня сразу же заслезились глаза. Он клубился над рекой, окутывая всё в мрачное марево, скрывая её истинные глубины и течения.

Сама река текла медленно, с густой вязкостью, словно кровь одряхлевшего мира. Её воды были мутными, чёрными, будто наполнеными сажей и пеплом забвения. Но, если приглядеться, можно было разглядеть мерцающие в глубине, едва видимые бледные огоньки — души-потеряшки, обречённые вечно блуждать в её тёмных пучинах.

А за рекой простиралось Стигийское болото — царство непереносимого смрада и гниения. Оно было огромным, бескрайним, уходящим в темноту, где даже тени казались живыми. Вода здесь была густой, как смола, и окрашена в цвет разложения — зеленовато-чёрный, с плёнкой жёлтой плесени на поверхности. Она непрестанно пузырилась, искажаясь от движений кого-то невидимого под толщей гниющей ряски.

Болото кишмя кишело тенями — полуразложившимися душами, которые медленно брели по колено в топи, скуля и шепча проклятия на забытых языках. Их тела были полупрозрачными, источенными временем, с пустыми глазами, полными вечной тоски и муки. Иногда из воды высовывались склизкие щупальца и хватали одну из них, утаскивая вглубь с тихим плеском.

Деревья здесь были чахлыми, низкорослыми и, вдобавок, еще и мёртвыми, как, впрочем, и всё вокруг. Их корявые ветви тянулись к потустороннему небу, как скрюченные пальцы, а из растрескавшейся черной коры сочилась ядовито-желтая смола — словно даже мёртвые деревья плакали, истекая ядом.