Потянулся и пошёл в санузел, что был совмещён с каютой. Ну да, именно такую каюту я себе смог выбить на второй день похода. В ней был и душ и туалет. Да, пришлось применить административный ресурс, чтобы такую роскошь выбить лично для себя. Но мне это было нужно не только для того, чтобы удовлетворять свои потребности с большим комфортом, а для того, чтобы как можно меньше передвигаться по кораблю. Почему? Да потому что любая моя встреча с кем-либо сулила огромное количество бесконечных разговоров. Все, от актеров до пассажиров, желали со мной пообщаться по поводу и без. Это было просто бедствие какое-то. Невозможно было и шага ступить, чтобы кто-то со мной не заговорил.
Я не страдал «звёздной» болезнью. Общение с людьми мне было не чуждо и не в тягость. В тягость мне было бесконечное общение, у которого не было видно ни конца, ни края.
Нет, конечно, людей я понимал. Им, разумеется, было очень интересно поговорить со звездой мировой величины. Узнать, как он живёт, как пишет музыку, романы. Как снимает фильмы? Какая у него семья? И в каком он учится институте? Понять-то это было можно, но вот принять — нет. Все эти бесконечные разговоры ни о чём отнимали у меня огромное количество времени. Я говорил в коридорах, на лестницах меж палуб и на всех четырёх палубах, в трюме, в столовой, в спортзале да вообще везде. Это так напрягало, что если бы мне ещё предстояло вести беседы в санузле, то я бы, возможно, сошёл с ума.
Корабль — замкнутая экосистема, так что общения с другими пассажирами было не избежать. Но, тем не менее, я старался такое общение, по возможности, ограничить. В конце концов, в один из дней после того, как я проделал пятиминутный путь от капитанского мостика до второй палубы за сорок минут, ибо пришлось разглагольствовать с десятком пассажиров о будущем нашего кинематографа, я пожаловался лично товарищу Лебедеву.
Тот меня выслушал. Согласился с моими доводами и выделил мне каюту с санузлом. А заодно издал приказ, согласно которому, без его личного разрешения, кому бы то ни было, под страхом высылки на Родину, со мной запрещалась говорить! Это немного остудило пыл жаждущих общения с милым бывшим пионером, но полностью, естественно, не прекратило.
Быстро ополоснулся, причесался, оделся и пошёл к начальнику экспедиции, чтобы узнать, удалось ли связаться с Центром?
Застал его в тревожном расположении духа. Он был хмур и неразговорчив. В двух словах описал ситуацию. Как оказалась, связь была, но ничего конкретного там не сказали. Они выслушали «мою версию событий», сказали, что конкретные инструкции мы получим при следующем сеансе связи ранним утром и дали отбой.