— А я и не говорю, что стоит жалеть, — Николай стоял, глядя на тело. — Мёртвому уже всё равно, а тебе с этими словами ещё жить.
Павел засопел и умолк.
— Хотел свободной жизни, — сказал Николай устало. — Ну вот она. Получил.
* * *
Хоронили Петра отдельно.
Не потому, что жалели, а потому, что так правильно. Разбойников свалили в одну общую яму на краю урочища, а Петра положили в стороне, под берёзой, и Николай выкопал ему нормальную могилу.
Никто не сказал ни слова над ней и никто не торжествовал.
Просто ещё один мужик, который сам себя закопал окончательно, и это заняло у него меньше недели.
Когда обыскивали карманы, как положено, чтобы отдать родне, (если есть что отдать), Николай вытащил из-за пазухи узелок.
В узелке был кремень, огниво, пара медяков и деревянная фигурка.
Маленькая, в половину ладони, вырезанная неумело и давно: то ли лошадка, то ли собака, разобрать было трудно. Дерево залоснилось от долгого держания в руках, а на одном боку виднелись две зарубки, как метят игрушки, чтоб не спорить, где чья.
Николай повертел её в руках.
— Егоркина наверное, — сказал он. — Значит, взял с собой. Тосковал, выходит, по сыну. Не совсем уж пропащий был.
— Может отдать мальчишке? — предложил Волох.
— Лучше не надо, — ответил Анатолий, — лишние вопросы будут, откуда взял.
Так лошадку и положили на могилу. Как память о том, что в жизни Петра было хоть что-то светлое, о чём он хотел помнить.
Волох поглядел на лошадку, затем кивнул и произнёс.
— Живым живое, а мёртвым мёртвое.
Уходили из урочища уже в полдень.
Телеги пришлось вести по одной через гать, и на это ушло два часа. Купеческие лошади были целы и даже накормлены. Были и другие лошади, которых, естественно, решили не оставлять. Сыча уложили в первую телегу, на сено, и он всю дорогу порывался сесть. Павла усадили рядом. руку кое-как выправили и примотали к доске, но он побелел и вырубился, и всю дорогу то приходил в себя, то снова уплывал.
Пленники, для надёжности связанные покрепче, помалкивали. Они как узнали, что весь лагерь перебит и Корней бежал, совсем сникли.
Задумчивый Георгий сидел на козлах и правил.
Ему предлагали лечь, но он отказался.
— Мне бы делом заняться, — сказал он. — А то я, если сяду и задумаюсь, начну считать и выть себе, будто волк на луну.
Николай понял и не стал настаивать.
Стоило миновать гать и выйти на дорогу, как Анатолий встал.
— Вы дальше без меня идите, а я прогуляюсь здесь еще, — сказал он.
— Ты что это задумал? — удивился Николай. — Неужто за медведем.
— Нельзя его отпускать. Таких выжигать калёным железом надо. — твёрдо сказал он. — Это такая порода, он восстановится и вернётся. Да и меч мой, он в своём брюхе унёс. Вернуть надобно.