— А деньги с собой были? — спросил Николай.
Георгий доковылял до второй телеги, залез под днище и пошарил рукой в потайном ящике.
— Пусто, — сказал он.
— Может где-то в лагере, не переживай найдётся, — сказал Волох.
— Всё забрал, — Купец вылез, отряхнул ладони. — И кошель мой, и перстень с руки снял в первый же день. Но он не дурак, этот ваш Корней. Все деньги и ценности с собой носил, под шкурой медвежьей.
Анатолий посмотрел в сторону болота, где терялась гать.
— Ну и пусть, — сказал Георгий. — Ещё заработаю. Главное, что жив, вот только ребят жалко. Из то же не вернуть.
* * *
Пока собрали мертвецов, пока собрали добро, да запрягли в телеги лошадей, уже настал полдень.
Анатолий Волох и Николай, выкапывали яму, чтобы захоронить убитых, подальше от зверья. Работа может и не самая приятная, но правильная.
И тут Павел, которому не сиделось, увидел вдруг знакомое лицо.
Он встал перед одним из мертвецов, да так и застыл.
— Мужики, — сказал он. — Поглядите-ка.
Он указал на тощего мужичка со свёрнутой шеей.
— Это не наш ли Пётр?
Пётр лежал на боку и лицо его выражало удивление.
Он был в добротном чужом кафтане тёмного сукна. Кафтан был единственным, что на нём выглядело новым.
— Шею свернули, — сказал Волох, присев рядом. — И не в драке. В драке так не выходит.
Подошёл Георгий, посмотрел на тело и кивнул, будто — узнал то, чего ждал подобного.
— Это он, — сказал купец.
— Мы поняли, — Николай сплюнул. — Пётр это. Наш тавернщик бывший.
— Я не о том, — Георгий сел на чурбак, потому что стоять ему было тяжело. — Это он их на меня навёл, выходит. Всё рассказал: и какой дорогой я пойду, и когда, и что при мне будет. И про дочь тоже.
Помолчали.
— А шею ему за что? — спросил Сыч.
— Позавчера, — Георгий потёр лоб. — Он к главарю подошёл. Начал спорить. Требовал долю побольше — говорил, что без него бы ничего не вышло, что это он их сюда привёл. Начал кричать, что его обманывают, что все против него, что он всю жизнь честно работал, а его всю жизнь обносят.
Он поморщился.
— Корней его слушал, даже кивал. А потом подошёл, по-отечески положил руку на голову, да и свернул ему шею. Одной рукой, как курице. И пошёл дальше по своим делам.
— Жил как собака, — просипел наконец Сыч, — и умер как собака.
— Не надо так, — тихо сказал Николай.
— А чего не надо-то? — Павел повернулся, и от резкого движения его перекосило от боли. — Он тебя, между прочим, сжечь хотел. Он Виктора на пороге бросил, а тот у его забора в крови всю ночь провалялся. Он купца сдал, а сколько мужиков из-за него теперь в яме лежат. Чего мне его жалеть?