— Хорошо, — сказал Губин и сложил записку обратно в папку. — Тогда я вынужден просить вас показать мне ваш кабинет. И бумаги в нем.
Михейчук поднялся.
— Это уже слишком, — сказал он, и голос его слегка дрогнул. — Я потомственный дворянин. Для обыска у вас должны быть веские основания и разрешение на это. А займетесь произволом, я буду писать в Петербург, самому государю! Да и то, зачем сразу ему? В нашем городе сейчас живет его брат. Сразу пойду к Его Высочеству с жалобой, что вы попираете мои права!
— Жалуйтесь, — согласился Губин. — Только прежде дозвольте показать вам бумагу.
Он кивнул Мезенцеву, и тот, не говоря ни слова, подошел и положил перед Михейчуком лист. На листе было предписание о производстве следствия в Петровском уезде, ниже — разрешение на осмотр и обыск в доме любого, уличенного в подозрении, а еще ниже, под размашистой подписью губернатора, стояла другая, короткая, и в конце ее была приписка, от которой у Михейчука разом обмякли пальцы.
Он читал долго, хотя читать там было нечего.
— Этого не может быть, — сказал он тихо. — Его Высочество…
— Его Высочество изволили подписать собственной рукой, — сказал Губин. — Так что жаловаться можете, а обыск я начну сейчас. В первую голову — в вашем кабинете. Аркадий Львович, зовите людей.
Мезенцев вышел в сени и сказал негромко, но отчетливо, так, чтобы слышно было в гостиной:
— Вахмистр. В кабинет.
Пока жандармы проходили сквозь гостиную в кабинет помещика, тот мысленно перебирал — есть ли там бумаги, что можно повернуть против него? Но главное было не это. Самое страшное было в том, что в кабинете хранились документы, не относящиеся к делу по Петровску, но которые тоже не одобряются по закону. И если жандармы решат прицепиться к ним… ладони мужчины тут же стали влажными от страха.
Глава 6
23 февраля 1860 года
Саратов
В коридоре было холоднее, чем в гостиной. Печи здесь не было, и воздух поступал лишь из натопленных комнат. Михейчук шел впереди, показывая дорогу. Слышал за своей спиной шаги, мягкие, по сукну, и еще одни — тяжелее, с поскрипыванием: шли капитан, за ним чиновник с папкой, а позади два жандарма, и от их шага пол под ногами отзывался едва слышной дрожью.
Кабинет помещался в конце коридора, за столовой. Дубовая дверь с медной ручкой, натертой до блеска ладонями за двадцать лет. Михейчук смотрел на эту дверь и вспоминал про себя, что капитан может там найти «опасного». И в итоге вспомнил.
В бюро, в нижнем ящике, под счетами за прошлый год, лежала папка с перепиской. Не вся, разумеется. Основные и самые порочащие бумаги по роду Соболевых, над которыми Александр Игоревич в свое время был опекуном, мужчина держал в сейфе, в спальне наверху, за шкафом с платьем: там и опись имущества, и ведомости, и то, что никогда не проходило ни через присутствие, ни через контору. А в кабинете оставалось немногое, десятка два писем от наследников и его ответы на них. В обычное время это была просто переписка опекуна с подопечными. Ничего больше.