Как бы Тихон там не нашел себе неприятностей.
Я поднялся по узкой лестнице, где пахло пылью и старым деревом, и отпер дверь. Комната оказалась небольшой, но сносной: кровать с чистым, слегка жёстким бельём, стол у окна, стул, шкаф с облупившейся краской и маленькая железная печка, от которой ещё тянуло теплом. Окно выходило во двор, где тихо переговаривались какие‑то люди, и позвякивала упряжь. Я снял перчатки, провёл ладонью по лбу, будто стирая дорожную пыль, и подумал, что сейчас самое время налить себе стакан воды и лечь, не раздеваясь.
И тут я вспомнил, что владелица борделя, куда отправился Тихон, когда‑то давала мне список с именами столичных дворян и их краткой характеристикой — с пометками о слабостях, связях и тайных делах. Интересно, как быстро она придёт ко мне с просьбой отдать ей долг за это? В том, что она узнает о моём возвращении, я не сомневался. А уж раз Тихон к ней поехал, то она уже, скорее всего, в курсе, что я в Царицыне.
Я думал, что Совина пришлёт мне весточку с просьбой о встрече или передаст это завтра через Тихона. Вот только я забыл, какой бывает наглой и бесцеремонной эта дама. Екатерина Савельевна постучалась в мою дверь лично всего через полчаса, как я переступил порог своей комнаты.
Когда я открыл, она стояла на площадке, освещённая тусклым светом коридорного фонаря: в тёмном дорожном платье, с меховой накидкой на плечах и в шляпке с высокой тульей, украшенной чёрным пером. Лицо её было чуть тронуто пудрой, губы — чуть ярче обычного, а в глазах светилось то самое выражение, которое я хорошо знал: смесь расчёта, азарта и лёгкой насмешки.
— Роман Сергеевич, — произнесла она спокойно, будто мы расстались вчера, а не несколько месяцев назад. — Рада видеть вас живым и невредимым. Не прогоните? Есть разговор.
Глава 12
8 — 9 марта 1860 года
Царицын
Я отступил в сторону и придержал дверь.
— Ненадолго, Екатерина Савельевна. Я с дороги и, по совести, едва держусь на ногах.
— Что вы, разве я не понимаю, — она прошла мимо, и комната сразу наполнилась новыми запахами: духи, мокрый мех, что-то теплое, вроде разогретого воска. Остановившись посреди комнаты, женщина огляделась. — А я думала, вы снимите комнату получше.
— Я не привередлив в дороге.
— И то правда, — согласилась она. — Никогда не замечала за вами тяги к роскоши.
Она сняла шляпку с высокой тульей и черным пером, положила на стол возле моего неразобранного саквояжа, оставленного Тихоном, потом спустила с плеч накидку и повесила на спинку стула. Двигалась она спокойно и уверенно, будто хозяйка, а я тут случайно оказался. Темное дорожное платье сидело на ней хорошо, и видно было, что выбирала она его не для дороги, а для того, чтобы вот так, стоя посреди чужой съемной комнаты, выглядеть дороже, чем все, что здесь стояло.