Отсюда выходило одно: до кабинета их пускать нельзя. Или пускать так, чтобы капитан вошел туда уже сговоренным.
Михейчук прикинул, что у него есть. Есть Петровск, где он действительно написал Федотову записку, и от этого никуда не денешься: записка у капитана в папке, и почерк его. Есть нанятые люди, о которых он в записке не писал ни слова, и есть Федотов, который теперь валит все на него, чтобы самому выйти сухим. Формально он советовал, а не приказывал. Ежели вывернуть дело так, что он лишь хотел показать юнцу его несостоятельность, а реформе при этом не противник, выйдет совсем другая статья. Не измена, не срыв государева дела, а самоуправство помещика, который полез не в свое. За это не лишают дворянства. За это, ежели суд и присудит, возьмут штраф, а то и запретят года на два занимать должности по выборам. Штраф платится деньгами, а деньги у него есть. Запрет переживается: в губернии довольно людей, которые за хорошее содержание подпишут бумагу вместо него.
Только признание надобно было отдать капитану так, чтобы тот взял его сам, своей рукой, да тем и удовлетворился, не залезая в иные бумаги.
Дверь была уже в двух шагах. Михейчук слышал за спиной, как чиновник переложил папку из руки в руку и как заскрипел ремень на жандарме. Он взялся за медную ручку, повернул ее, толкнул дверь и, не входя, обернулся.
— Господин капитан, — сказал он негромко. — Дозвольте два слова наедине.
Губин остановился в полушаге от двери и посмотрел на него в упор.
— Два слова можно, — сказал он. — Только я их запишу.
— Не запишете, — покачал головой Михейчук. — И людей с собой не возьмете. Иначе я лучше помолчу, а вы обыскивайте.
Он чуть повернул голову в сторону Мезенцева, который стоял у стены с раскрытой папкой, и в сторону жандармов, топтавшихся дальше по коридору. Все это заняло ровно мгновение, и Губин понял Михейчука правильно.
— Аркадий Львович, — сказал он, не оборачиваясь. — Погодите-ка у двери. И вы, вахмистр, никуда пока не ходите. Стойте, где стоите.
Мезенцев поднял брови, но папку закрыл и отступил к дверному косяку. Жандармы сдвинулись к стене. Губин кивнул Михейчуку и они зашли в кабинет, правда дверь за собой не прикрывали. Быстро осмотревшись, Василий Емельянович не заметил ничего необычного. Обычный кабинет богатого помещика.
— Ну? — повернулся к мужчине Губин. — Только короче, Александр Игоревич. У меня не так много времени.
— Я готов признаться, — ровно и тихо сказал Михейчук.
— В чем именно? — Губин не изменился в лице. Даже удивления, если оно было, не показал.
— В косвенном участии. То, что было в Петровске, вышло отчасти по моей вине. Записку Федотову писал я. Я не стану больше говорить, что ее подделали, это пустое, почерк мой, и я это знаю. Я хотел для дела отстранить мальчишку. Показать всем, что он не справится, что реформа в его руках пойдет худо, и тогда дело перейдет к людям опытным, которые в губернии знают каждый уезд. Я не против реформы, капитан. Я против того, что за нее взялся юнец, у которого опыта нет ни в чем. Это разные вещи, и я готов объяснить это в протоколе так, как оно и было.