Губин слушал, глядя ему в лицо, о чем-то раздумывая. Михейчук ждал, что он обрадуется, как обрадовался бы на его месте иной исправник: признание само шло в руки, с подписью, без допросов и свидетелей. Но капитан смотрел так, будто ему подали счет, в котором он еще не сошелся с итогом.
— Косвенное, — повторил он. — А люди, что кричали на площади про обманную волю и первыми полезли в драку, тоже сами собрались? Их ведь наняли, Александр Игоревич. За деньги наняли, и вы про те деньги знаете побольше Федотова.
— Вы ошибаетесь. Я про наем не писал. В записке моей об этом нет ни слова.
— В записке нет, — согласился Губин. — В записке вы умно написали. Про то, что шум выйдет, а виноват будет тот, кто взялся переделывать.
— Вот именно, — сказал Михейчук. — Совет, и не более. Дурной совет, я не спорю. Я его и признаю. А что там Федотов нанял кого-то за моей спиной, так это его дело и его ответ.
— И за это вы готовы подписаться?
— Готов.
— Нынче же?
— Нынче же, — сказал Михейчук. — При вашем чиновнике, с протоколом, как положено.
Губин помолчал, посмотрел на горшок с подсохшей геранью, потом опять на него.
— Почему вы вдруг передумали? Ежели готовы сейчас сознаться, то что я найду там? — капитан кивнул на рабочий стол помещика.
— То, что к вашему делу не относится, и доставит проблемы и мне, и вам, — чуть помолчав, Михейчук добавил. — Вы можете подумать, будто получите больше, обыскав меня, но это не так. Лучше возьмите, скажем, тысячу… ассигнациями. И остановимся на том.
Губин не шевельнулся, только чуть склонил голову набок, будто прислушиваясь, не ослышался ли.
— Тысяча, — сказал он наконец.
— Тысяча. Сейчас, из этой комнаты, не отходя. Хоть в вашу папку, хоть в карман, это уж как вам будет угодно. И признание вы получите, и обыска не будет, и в доме моем никто ничего не перевернет. А ежели вы решитесь, капитан, то выйдете из кабинета с бумагами, к которым ни Петровск, ни реформа не имеют ни малейшего касательства. Зато вам проблем добавят изрядно.
— О моих ли заботах вы печетесь? — Губин усмехнулся. — Или все же о своих? Вон, аж тысячу рублей готовы дать. С чего это вы таким покладистым стали, как мы до кабинета дошли? — спросил он. — Вы ведь полчаса назад мне про подделку почерка рассказывали. И вдруг косвенное участие, протокол, тысяча. Не от большого же ума.
Михейчук вздохнул. Вздох вышел у него естественный, с той домашней усталостью, какой он пользовался на дворянских собраниях, когда надо было показать, что человек говорит правду через силу.
— В столе, — сказал он, — лежит переписка. Личного характера. Женские письма.