Я убрала руку от статуэтки и открыла глаза. За спиной не шуршали листья и не шаркала ручка. Я не понимала, слушает меня Соколов или нет, но продолжила:

— Я достала из портфеля ножницы с уроков труда и начала пилить веревку. Она была толстой и плотной, я порезала руку, сломала пластик, но смогла перерезать путы. Птица махнула крылом, попыталась взлететь, но тут же упала на землю.

Вздох от воспоминаний того дня вырвался из груди, и я обняла себя руками.

— Мне потом объяснили, что у птицы сломано одно крыло, и в дикой природе ей не выжить.

— И какой урок ты из этого вынесла? — спросил Соколов.

Стоило ли мне ему сказать, как кричали учитель и мать? Урок был доходчивым и очень понятным.

— Что лучше умереть свободным, чем жить на привязи, — сказала я.

Мне не дали освободить птицу, подарить ей ту свободу, о которой я мечтала сама. С тех пор я ни разу не была ни в зоопарке, ни в цирке. Получила ли я свободу спустя пятнадцать лет? Если я по-прежнему привязана к матери, к долгам, к газете и своей задаче.

Вся жизнь не настоящая, не моя. Не та, о которой я мечтала. С самого детства мной управляют, как марионеткой, а я, считающая себя сильной, ведусь на это. Слабая. Бесхребетная. Позволяющая унижать себя.

Я ненавидела не мать и не Соколова. Я ненавидела себя за то, что позволяла так с собой обращаться. Так и не научилась жить без чужих приказов и правил.

Металлический орел смотрел с упреком — он может улететь, а я нет. Взмах его крыльев показался мне настоящим, и я шагнула назад, сразу влетая в препятствие. Руки подхватили меня за плечи, удерживая от падения, дыхание упало на макушку. Отойти, вырваться из хватки… Но я застыла. Я не хотела, чтобы это заканчивалось. Хотела, чтобы крепкие руки продолжали держать меня, не давая провалиться в пропасть.

Но снова эта иллюзия, мечты о том, чего быть не может. Разве он захочет иметь со мной дело, зная, кто я на самом деле? Он относится ко мне, как к тряпке, пока я притворяюсь другой, а настоящую меня не примет никогда.

И я отступила, заставляя убрать руки и делая вид, что ничего не почувствовала. Пусть сердце рвется из груди, а голова плывет от близости, давать ему еще один рычаг воздействия на себя я не могла.

Соколов подошел к стеллажу и стащил папки с верхней полки. Я посторонись, и он положил всю кипу на подоконник.

— Я говорю номер договора, а ты ищешь, — сказал он и вернулся за свой стол.

Соколов называл номера, я искала, уткнувшись в документы. Что со мной происходит? Почему он грубит, отталкивает, а я все равно чувствую? Я понимала, что из этой игры я не выйду прежней.