Соколов подошел ближе, так, что я чувствовала его дыхание и тепло от его тела. Он возвышался надо мной, и мне хотелось сжаться ещё сильнее.

— Что с рукой? — спросил он спокойно, будто только что не гаркнул на меня, как на непослушную собаку.

— Порезалась.

Я закрыла кран, но кровь не останавливалась. Соколов отошел к ящикам, достал с верхней полки коробку и поставил на стол рядом со мной. Я хотела взять перекись, бинт, пластырь — что-нибудь, но успела только дернуть рукой.

Он схватил мое запястье, и оно полностью уместилось в его пальцах. Он легко может переломить кость, но ладонь лежала на удивление бережно. На рану полилась перекись, зашипев от крови. Я стиснула зубы и даже не от боли — от странной, пугающей заботы.

Что он делает со мной? Почему сначала орет, потом становится добр, потом снова орет и обрабатывает раны. Что с настроением у этого человека?

Я подняла взгляд на лицо Соколова. Напряженное, хмурое, но без той злости, с которой он смотрел на меня в кабинете. И так близко, что я смогла рассмотреть черные густые ресницы. Из-под них виднелись глаза — серые, холодные, но такие красивые. Он жесткий и злой, но тяга к нему становится все очевиднее. Особенно когда он вот так, держит мою руку, стоит в полушаге, ухаживает.

Его пальцы ловко обрабатывали рану, потом наклеили пластырь. Мне это нравилось. И в этот момент я понимала, какая же я дура. Тянуться к человеку, который отталкивает меня. Испытывать симпатию к тому, кто ненавидит меня. Возможно, болезнь психики наследуется, и меня ждет такая же жизнь, как у матери?

Но теперь я поняла другое — бумеранг прилетел мне в голову. Мои прошлые мужчины были добры, а я их оттолкнула. Они тянулись, а я была безразлична. Андрей, что так нежно смотрел на меня и заботился, испытал тоже, что и я сейчас. Соколов отомстил за всех брошенных мной мужчин.

Он пригладил пластырь двумя пальцами, но я только чувствовала это. Я смотрела на него со страхом и чем-то ещё, сама не понимая этого. И он поймал мой взгляд, заметил, что я снова, в очередной раз, разглядываю его, как ребенок новую игрушку. В его глазах не было ненависти, была только печаль, и я хотела верить, что он чувствует свою вину.

Сердце заколотилось в груди от его взгляда. От предвкушения. Поцелуй, пожалуйста, — мысленно просила я. Не Риту. Меня.

Он медленно отпустил мою руку, сделал шаг в сторону и отвернулся. Закрыл коробку и забросил её обратно на полку.

— Пойдем работать, — тихо сказал он и откашлялся.

Через две секунды его уже не было на кухне.

Почему с ним так сложно? Почему всё это вообще происходит со мной?