— А тебе не нравятся?
Я рассмеялся. Эм вернулась к критике моих антифеминистских высказываний. Ура нормальности.
Она объяснила тихим голосом:
— Я не думаю ни о чем другом, когда смотрю их. Они позволяют мне отвлечься. Это способ сбежать от реальности. Еще мне нравится тема выживания в некоторых боевиках. Обычные люди становятся экстраординарными. Их призывают совершать великие дела. — Эмери перекатывала драже Milk Duds между пальцами, не отрываясь от фильма. — Ад закаляет героев, понимаешь? Я чувствую это, когда смотрю их.
Но от чего ей приходилось сбегать? Спрашивать не стал: это только насторожит ее, а я не хотел, чтобы она ушла.
— Ну, я предпочитаю классику, — сказал я. — Арнольд Шварценеггер, Сильвестр Сталлоне…
— Жан-Клод Ван Дамм, — закончили мы одновременно.
Эмми повернулась ко мне, и я засмеялся.
— Да. — Она улыбнулась.
— Да, черт возьми. — Я кивнул. — То есть, Мускулы из Брюсселя [12] ? Черт, да.
— «Кровавый спорт», — добавила Эм.
— «Кикбоксер», — присоединился я.
Великие фильмы. Восьмидесятые были золотым веком боевиков. Обычные люди шли на войну, сражались за честь. Таких шедевров, вроде «Смертельного оружия», «Полицейского из Беверли-Хиллз» или «Кобры», больше не создают.
Ты — болезнь, а я — лекарство [13] . Бум.
Внезапно Эмери начала смеяться. Самая широкая улыбка, которую я когда-либо видел на лице этой мелкой умной вредины, обнажила сверкающие жемчужно-белые зубы.
Я нахмурил брови.
— Что такое?
Из-за чего она начнет высмеивать меня на сей раз?
— «Кикбоксер», — ответила девушка в паузах между смехом. — Та сцена, где учитель спаивает его в баре, чтобы проверить, сможет ли он драться в состоянии опьянения, а он начинает танцевать. Просто напомнило мне тебя.
— Почему?
Она пожала плечами.
— Большой парень, очень счастливый, веселый… Не знаю. — Эмми положила конфету в рот. — Кажется, ты способен на нечто подобное.
Откинувшись на спинку кресла, она устремила глаза на экран.
— Проводи со мной больше времени и, возможно, узнаешь, так ли это, — подколол я.
Я умел танцевать. Я очень хорошо умел танцевать.
Эмери облизала губы; ее улыбка померкла, дыхание участилось.
Мы опять умолкли. Объемный звук усиливал каждый взрыв и звуки драк, однако я был готов поклясться, что слышал лишь стук своего сердца.
Минуты тянулись медленно; я уже не помнил, какой фильм мы смотрели.
— Почему я тебе нравлюсь? — наконец, спросила она.
Глянув на нее, повторил слова Эдварда МакКланахана, ведь другого объяснения не было:
— Мы хотим то, что хотим.
Ее грудь начала вздыматься и опадать быстрее, но Эм не шелохнулась.