Я, конечно, обтесался в схватках с калмыками и кабардинцами, но убийство не стало моим привычным занятием. Это была вынужденная мера, оборона, по большому счёту. Ну, или карательная экспедиция. «Производственная необходимость», короче. Да-а-а… Жестокий век, жестокие нравы… Не жили тут по другому. Или ты, или тебя. Война за место под солнцем. Если бы мы ослабили напор в Кабарде, там бы сидели турки-османы, и контролировали бы нашу торговлю с персами. Война за контроль над торговыми путями и рынками сбыта продолжалась сейчас и будет продолжаться и в третьем тысячелетии. Ничего в этом мире не меняется. Некоторые страны в третьем тысячелетии даже позволяют себе даже действовать варварскими методами, подвергая бомбардировкам мирное население неугодных государств. Не взирая на осуждение мировой общественности.

Почему тогда, зная всё это, комплексовал я. А вот потому, мать перемать. Не воспитывали меня в ненависти ни к ближнему, ни к дальнему. Однако тут, похоже, пока по другому нельзя. Хотя… Время бунта ещё не пришло, а придёт, оно покажет, что и как делать. Всё теперь может случиться с точностью наоборот. Ведь я основную массу недовольных вывел на новые земли, обеспечив необходимым, и бедноту с Дона, и старообрядцев разных толков, расселив их компактными группами по Ахтубе и на Кавказе. Поглядим, — увидим…

Навести порядок в новых поселениях оказалось намного сложнее, чем думалось. Раньше в «том будущем», размышляя на тему жизни русского люда в городах и весях, я несколько идеализировал жизнь крестьян, полагая, что общины, или, как тут говорили, — «мир», это — истиное благо. Несколько смущали произведения классиков: Чехова, Куприна, Льва Толстого, Мельникова-Печёрского. Особенно меня поразил роман Мельникова-Печёрского «На горах», где классик описывает отношение односельчан к вдруг разбогатевшему соседу.

Тогда я вспомнил, что во время революции крестьяне жгли и громили первыми не помещичьи усадьбы, а хозяйства своих зажиточных односельчан. И при любом удобном случае «мир» ущемлял права слабых, нисколько не помогая им выжить.

Так было и у меня. Я тоже начинал с ошибок. Некоторые мужики, получив копеечные «подъёмные», просто пропили деньги. Народ, чаще мужики, пил очень сильно, а через это страдали их семьи, умирали малые детишки, старшие ежедневно ходили, просили «Христа ради».

«Подъёмные» я давать перестал. Тогда они стали пропивать вещи, которые им выдавали, так как некоторые ходили в совершеннейшей рванине — особенно дети — а путь был не близкий и иногда зимой. Отцы пропивали всё, что можно было продать, хотя бы за полкопейки. Тогда мы стали шить вещи из рванья.