— Рука-лицо, — сомнабулически уронила Эрнандес.

— Твою маму. — Согласилась Мартинес. Затем добавила. — Впрочем, возможно, он просекает что-то такое, чего мы все просто не шарим.

— Дай-то бог, — вздохнула баскетболистка. — Хотелось бы верить.

— Виктор, пожалуйста, сделай мне одолжение. Во время заседания не перебивай ни судью, ни меня. — Тика Хамасаки из аппетитной тёлки, выглядящей на двадцать пять — двадцать семь, за мгновение превратилась в почтенную мать семейства и одну из глав далеко не последнего клана этого мира (на самом деле — одного из первых).

— Э-э-э, — Седьков явно хотел ляпнуть на автомате что-то резкое, но в последнюю секунду вовремя протёр мозги и крайне удачно прикусил язык.

— Рука-лицо, — Мартинес повторила за подругой, качаясь в кресле с прямой спиной и не сводя глаз с судьи. — Хоть бы дед оказался нормальным… хоть бы дед оказался нормальным… У нас дома после такой эскапады уже трёшечку общего режима вполне можно было бы примерять. Чисто за умение поддержать беседу в нужный момент.

— И было бы неважно, кто твой опекун, — согласилась Эрнандес. — Или даже не трёшечку: может, и побольше — исключительно на вовремя образовавшихся «хороших» отношениях с судьёй. На которого ты удачно произвёл, г-хм, «первое хорошее впечатление»… Хотя нет. Если опекун такой, как Хамасаки, то и у нас можно слегка поборзеть. Например, если бы тебя опекал кто-то из Эскобаров или их зятьёв, — заставляя себя улыбаться, она приобняла Айю. — Да?

— Если бы это всё происходило там, где что-то решают мамина семья и зятья, никакого суда вообще бы не было, — проворчала Мартинес угрюмо. — Да даже и там, где папины. Дали бы одноглазой полис на излечение в зубы и по-хорошему предупредили бы: раскроешь рот — будешь развлекать роту, пока не позеленеешь.

— Жёстко у вас в провинции, — Эрнандес за иронией неудачно попыталась скрыть нервы.

— Слова ж только, если вовремя одумается, — пожала плечами подруга. — Не всерьёз же. Обычно на красный свет сознательно никто не рвётся. Заткнулась бы как милая, с учётом медпомощи за наш счёт. Это ещё молчу, что Рыжий — сама корректность. Говоря прагматично, он по своей инициативе ни к кому не цепляется. Полезла первая? Получи.

— А легавые — так и вовсе родня была бы, — ностальгически помечтала Ана. — До самого верха, а не как тут, эх-х. Правда, хрен его знает, как бы мы с тобой всем ТАМ одного парня на двоих объясняли. Особенно по воскресеньям, в церкви.

— Да никак бы не объясняли. Седьков, если что, вообще атеист — на воскресную службу, стало быть, не ходок. Кто кого любит с понедельника по субботу — ничьё не собачье дело. Или от тебя кто-то из родни ожидает девственности в восемнадцать с лишним лет и на осмотр к гинекологу за руку водят?