Он протянул ей руку.
— Уважаемая Лора, — произнёс он с мягкой торжественностью, — прошу вашей руки и сердца. Станьте моей королевой и оставайтесь рядом со мной до последнего нашего вздоха.
Воспоминание было настолько ясным, что Элианта невольно улыбнулась.
Лора.
Когда-то это имя принадлежало ей.
По крайней мере, так подсказывала память.
Она помнила, как опустила глаза, смущённая вниманием короля. Помнила, как придворные ждали её ответа, как кто-то тихо зашептался у колонн, а Дариан всё ещё держал протянутую руку.
Помнила, как вложила свою ладонь в его.
Но стоило ей попытаться вспомнить, что произошло до этого момента, как золотой свет начинал тускнеть.
Зал исчезал.
И вместо него возникала тёмная комната, в которой пахло гниением.
Тогда Дариан уже не был похож на короля из её воспоминаний.
Его тело медленно разрушалось. Кожа темнела, черты лица скрывались под маской, а от него исходил тяжёлый, невыносимый запах. Иногда казалось, что он сам едва переносит собственное состояние, но даже тогда не позволял никому приблизиться без разрешения.
Элианта была рядом.
Она помнила, как помогала ему, когда он не мог самостоятельно подняться. Помнила, как подавала воду, меняла ткань на его лице и заставляла себя не отступать, даже когда тело требовало бежать прочь.
В те дни она верила, что обязана ему.
Не потому, что любила. По крайней мере, сейчас она уже не могла уверенно сказать, что чувствовала тогда. Она верила, что дала обещание, что стала его королевой и должна оставаться рядом с мужем до конца.
Так говорил ей собственный разум.
Так подсказывала память.
И всё же за этой картиной скрывалось нечто другое.
Временами, особенно во сне, Элианта вспоминала закрытую дверь, тяжёлую поступь и чужую руку, схватившую её прежде, чем она успела отстраниться. Вспоминала страх, который тогда не могла назвать, и собственный голос, умолявший остановиться.
Дариан надругался над ней.
Это была правда, которую она долго не могла удержать в сознании.
Какие-то чары исказили её воспоминания. Они не просто скрыли отдельные подробности — они изменили саму историю, заставив её принять жестокость за любовь, принуждение за обещание, а собственное беспомощное молчание за добровольное согласие.
За год Лиреан научился жить заново.
Там, где прежде стояли покосившиеся прилавки и груды камней, теперь тянулись торговые ряды с широкими деревянными навесами. Вода снова бежала по восстановленным каналам, огибая старые стены и наполняя каменные резервуары. На улицах стало больше людей, в мастерских с утра до вечера стучали молотки, а из открытых окон доносились голоса, смех и запах свежего хлеба.