– Лучше присядьте.
Села на край стола. Он наклонился, чтобы поднять упавшую пачку. В тот момент вдруг стало ясно: одно лишнее слово – и всё испортится.
– Иногда мне кажется, что я сама себя разрушаю, – тихо сказала.
– Вас разрушают другие, – ответил он ровно. – Просто вы слишком долго терпели.
Румянец расплылся по щекам, и прятать его не имело смысла.
– Ты всегда так говоришь женщинам?
– Нет, – коротко сказал он. – Лишь немногим доверяю личное.
– Мне можно? – осторожно уточнила.
– Вам можно всё, – уверил.
Они замолчали. Их разделяло меньше метра.
Когда оба протянулась к полке за следующей коробкой, её каблук сорвался на скошенном краю, и Елена потеряла равновесие. Гриша мгновенно оказался рядом, подхватил за талию. Ладонь опустилась чуть ниже положенного, но сопротивляться она не стала – дрожь пробежала по телу, будто не от холода, а от давно забытого ощущения.
– Спасибо, – тихо выдохнула она, взглянув в глаза.
Он не спешил отпускать, рука осталась на спине.
– Не за что.
Сердце билось так громко, что казалось, будто эхо отскакивает от стен. Внутри бушевала война: одна часть требовала напомнить о правильном, о разнице в возрасте и отсутствии оснований для такой близости; другая – давно затаённая – кричала лишь об одном: ни шагу назад.
Впервые за много лет решила просто остаться здесь и сейчас.
– У тебя есть кто-то? – спросила неожиданно, удивившись собственной смелости.
Он посмотрел прямо в глаза, не отводя взгляда:
– Нет, я долго был одинок.
Кивнула, зная: это не просто слова. Рука на спине не исчезла даже тогда, когда выпрямилась, и по всему телу побежали мурашки. Впервые за вечер подумала: быть может, именно этого ждала все эти годы.
– Инвентаризацию пора завершить, – сказала Елена.
– Не сейчас, – бархатно опустился голос Григория.
Щёки пылали, однако взгляд оставался твёрдым. Молчание говорило громче любых слов, а за окном шумела ночь. Склад утонул в тенях, и лишь между ними забрезжил свет.
При первом прикосновении она ощутила не жар, а резкий холод – словно к коже придавили пакет с замороженными креветками. Лишь спустя мгновение мозг уловил смысл, и прилив волнения пронзил нутро. Нервы словно обнажились, кожа стала тоньше: каждая тень на стене вызывала мурашки, каждая складка юбки – непривычную уязвимость.
Григорий стоял вплотную, но не давил: пальцы на талии казались знакомым прикосновением, где излишняя сила всё нарушила бы, а уход остался бы непрощённым. Дыхание учащалось, слегка влажное, с нотами кофе и чего-то юного – не страсти, а трепетного любопытства, будто впервые пробующий взрослую жизнь.