Колени подкосились, поясница предательски расслабилась. Хотелось отступить, но пальцы Григория надёжно обвили талию, словно прося разрешения остаться.
– Если не хочешь… – Григорий замолчал.
Палец прикрыл губы: тихо, не перебивай. Через секунду губы Елены уже прижимались к его.
Первый поцелуй вышел неловким: траектории не совпали, и вместо кинематографической сцены возникло что-то резкое и чуть комичное. Григорий учтиво исправился, и вторая попытка стала чище. Пыл горячих губ не обещал нежности, он требовал немедленности – забвения возраста, статуса и любых условностей.
В тот миг склад будто прогрелся на десять градусов. Пульс гремел в ушах, духи не скрыли запах собственного тепла. Не заметив, как, оказалась прижатой спиной к стеллажу: холод металла упёрся острым углом, но стынущие касания лишь подстегнули желание не отпускать его ни на секунду.
Гриша целовал иначе – без торопливости и напора, без стремления произвести эффект или доказать что-то; каждое движение было выверено, словно он заранее знал: желаемое неизбежно. Одна ладонь обвила талию, другая плавно взобралась по шву блузки, и в этот миг Елена ощутила: её тело давно ждало, когда кто-нибудь снимет с него эту броню. Первая пуговица оказалась неподатливой – пальцы дрожали, и без её помощи не справиться. Она расстегнула верхнюю, затем следующую и сразу отметила, как прохладный воздух коснулся кожи. С каждой новой петлёй притворяться незнающей становилось невозможным.
Впервые за много лет на грудь смотрели не с оценкой, а с жадностью исследователя, впервые нашедшего редкий минерал. Елена знала, что уже не та, что в двадцать или даже в тридцать, но в этот миг возраст утратил значение: перед ней зажегся голод – вовсе не жалость и не уважение, а желание, ради которого стоило выживать после всех измен и неудач.
Поцелуи оседали на шее – жадные, временами болезненные прикусы – и в этом ощущалась та недостающая в зрелой жизни искренность: право быть несовершенной, растрёпанной и всё же нужной. Мягко подхватив под бёдра, он поднял её на край стола. Мебель подкрикнула, и тихий смешок вырвался наружу.
– Ты чего смеёшься? – прошептал он.
– Боюсь, что сломаем стол, – выдохнула она.
– Пусть начальство оплатит, – ответил он и вновь без барьеров прижался губами к её груди.
Сняв блузку, он приступил к бюстгальтеру с такой дотошностью, словно изучал сложную инструкцию. Ладони обхватили грудь, и скопившиеся нервные окончания требовали крика – не в удовольствие, а в боль, чтобы ощутить себя живой.
Не успела заметить, как руки тут же оказались на его спине: пальцы вцепились в ткань, затем скользнули внутрь, и Елену поразило, насколько горячая у него кожа. Ни подтянутый пресс, ни идеально выбритый торс – вместо этого под пальцами чувствовалась напряжённая мускулатура, прочно удерживающая вес обоих на столешнице.