За спиной погас свет в окнах особняка Петровых. Город готовился к январской ночи, не зная, что одна из его самых мрачных историй только что завершилась.
Глава 20
В Москве стояла зима: не та хрестоматийная, когда всё бело и пушисто, а настоящая, столичная, где под снегом сразу бетон, а по обочинам – серые ледяные завалы, которые никто не думает убирать до самой весны. Окна в подъезде горели тусклым светом, на подоконнике – выстроились в ряд три пластиковые бутыли из-под воды, каждая с собственным оттенком плесени, будто дом собирался на домашний конкурс акварелей.
Григорий толкнул дверь плечом, вскинул рюкзак повыше и на автомате проверил: никого ли нет на лестничной площадке. Не было – только дежурный кот с хитрым прищуром, ждавший, что его погладят по серой, давно не мытой шкуре. Гриша провёл рукой по коту, услышал сухой хруст шерсти и подумал: если бы все живые существа в этом доме могли издавать только такие звуки, жизнь бы показалась ему куда проще.
Бабушка жила на третьем этаже, в угловой квартире с видом на станцию метро и заброшенный сквер, где по вечерам собирались компании пьяной молодёжи, громко хохочущие над тем, что понимали только они.
В прихожей пахло борщом и чем-то сладковато приторным, что сразу вызывало ощущение детства, хотя сам он лет пять как не ел ничего, сваренного из овощей.
На стене висели выцветшие семейные портреты – бабушка в молодости с высокой прической, дед в военной форме с орденами, мать в выпускном платье с букетом ромашек. Их лица казались одновременно знакомыми и чужими, будто время стерло не только цвет фотографий, но и саму память о том, кем они были до того, как стали просто «родственниками».
Только один снимок выделялся: на нём был он сам, лет шести, с бантиком на шее и лицом, где уже тогда угадывалась та самая насмешка, что теперь стала для него маской.
– Гришенька! – донёсся голос бабушки из кухни, хотя он ещё даже не успел снять ботинки. – А я уж боялась, что ты где-то в сугробе застрял. Ситцев-то, поди, ещё сильнее заметает, чем нашу Москву?
Он улыбнулся, бросил рюкзак у двери и сделал два шага вперёд. Вошёл в кухню, где царил такой порядок, что можно было снимать рекламу для клининговых сервисов: на столе – всё по линейке, ни одной капли на раковине, даже занавески застираны до прозрачности. Бабушка сидела за столом, вязала что-то ярко-оранжевое, но как только он появился, сразу спрятала клубок и встала – будто виновата, что застали за работой.
– Садись, – сказала она. – Я сейчас борщик подогрею. Или ты опять не голоден?
Григорий пожал плечами. Он был уверен, что если бы сейчас отказался, то бабушка всё равно поставила бы тарелку на стол – из принципа, а не из заботы. Он сел у окна, смотрел, как в стекле дрожат отблески фар, и на секунду забыл, зачем вообще пришёл домой: вроде бы не ради еды и даже не ради отдыха. Просто потому, что больше идти было некуда.