Григорий почувствовал, как что-то в груди разжимается – не облегчение, а удивление от того, что в этом мире ещё остались люди, способные отличить справедливость от закона. Он посмотрел на Светлану по-новому – не как на партнёршу по постели или следователя по делу, а как на человека, который понял его лучше, чем он сам себя понимал.
– Спасибо, – сказал он просто.
– Не за что, – ответила она.
На границе этой сцены – где мокрый асфальт встречался с сырым запахом талого снега и мокрой листвы, а городская тьма разрывалась светом полицейских фар, – Григорий вдруг понял всю нелепость того, что он только что услышал от Светланы. Она только что подарила ему свободу и одновременно приговорила к вечной жизни с этим освобождением, где нет ни матери, ни смысла, ни даже мести, потому что она закончилась. И от этого внутреннего пробела, этой невосполнимой пустоты, его охватил такой внезапный порыв, что он даже не попытался ему сопротивляться.
Он шагнул к Светлане через лужу, неумело, почти по-детски, как будто это был первый в его жизни поцелуй; одной рукой обнял её за талию, другой за плечи – и притянул к себе, не оставляя ей ни сантиметра свободы. Губы их встретились не глупой жадностью, а какой-то остро-нежной, даже хрупкой лаской, словно он целовал не женщину, а прощание с собственным детством, с той частью себя, которая всегда верила, что справедливость возможна. Он не знал, можно ли понять это снаружи, но Светлана поняла – он почувствовал это по тому, как она вздрогнула и на долю секунды отпрянула, а затем уже сама подтянулась ближе, отвечая на поцелуй с тихим, бессловесным согласием.
Их объятие ничего не решило и не исправило. Но оно длилось чуть дольше, чем позволяют правила приличия и уголовного кодекса. Григорий ощутил на своём лице её слёзы – они были солёными, как все настоящие слёзы, и он впервые за много лет не испугался чужой боли, не попытался её раздавить или обратить в свою. Напротив, он почувствовал, что в этом моменте впервые разрешил себе быть живым человеком, а не функцией, не машиной по исполнению воли покойной матери.
Светлана ответила ему не страстью и не жёсткой отдачей, как прежде, а той зрелой беззащитностью, которая бывает только у людей, проживших по обе стороны закона. Она держалась за него обеими руками – и это было, пожалуй, самым человечным, что с ними случалось за всю короткую историю их знакомства. На несколько секунд они были не убийцей и следователем, не любовниками и врагами, а просто двумя людьми, которые поняли друг друга, когда уже было поздно что-либо менять.