Гриша перечитал фразу трижды и почувствовал, как внутри что-то дёрнулось: не вина – её он не знал с детства, – но облегчение с привкусом пустоты. Всё оказалось слишком просто. И всё же было ощущение, что адресат ждал этого письма, словно уже держал в голове решение.
Спустя пару часов Софья вернулась домой. Он услышал её шаги на лестнице: звук был другим – ни одной чёткой ноты, лишь усталое шлёпанье босых ступней. Дверь её щёлкнула, но не закрылась до конца. Будто она оставила шанс, что кто-то подойдёт и спросит, что случилось.
Гриша ждал, пока за стеной не стихнут рыдания. Он знал: за ними всегда приходит безразличие, а потом – новая конструкция личной реальности, где Софья окажется либо жертвой, либо императрицей университетских сплетен. Но этой ночью она просто лежала на кровати и смотрела в потолок. Иногда включала телефон, но тут же гасила – видно, сообщений от Волкова больше не ждала.
Поздно ночью, остановившись у её двери, Гриша уловил тихий разговор по телефону – едва различимый, будто дыхание:
– Это конец, – повторяла она. – Нет, я не хочу ничего рассказывать. Так вышло. Да, сама виновата. Нет, не жалею.
На этом, видимо, всё и оборвалось.
Гриша вернулся к себе, сел за стол и, глядя на пустой экран, понял: ему больше не нужно ничего делать. Схема сложилась, а дальше механизм города – то есть цепкая сеть сплетен – сам докрутит всё до конца.
Он вытер экран, погасил лампу – в комнате стало так темно, что собственные руки исчезли в воздухе.
За окном моросил дождь. Для Ситцева это был идеальный фон: ни лишних эмоций, только точные удары по подоконнику, как по часам.
Он лёг, не раздеваясь, и впервые за много дней заснул сразу – без мыслей и сожалений, как человек, который наконец сделал всё правильно.
А утром его разбудила полная тишина: никто не плакал, не спорил, не пытался выяснять, кто кого подвёл.
В тот день в городе не произошло ничего особенного, но Гриша знал: у каждого в доме появилась своя версия правды, и беречь её будут лучше любого сейфа.
От этой мысли ему стало чуть легче дышать.
Глава 14
Софья всегда презирала истерику как жанр, особенно на себе. Она любила думать о собственной стойкости – даже не ледяной, а сухой, растворённой в светлом и чётком, как анатомический учебник. Поэтому, когда очередная слеза скатилась по подбородку на неприкрытое колено, она восприняла это как личное поражение. За окном по-прежнему шёл мелкий дождь, а в комнате стояла плотная темнота, разбавленная только экраном телефона, где застыл текст: «Это было ошибкой. Прости. Дальше так нельзя». Под ним – стандартный автоответ после пропущенного звонка: «Если хотите перезвонить…», но перезванивать не было ни смысла, ни сил.