Она несколько раз перечитывала сообщение от Волкова – и каждый раз злилась, что не в силах вычеркнуть из памяти ни одной буквы. Он даже не пытался смягчить удар: не сказал о любви, не попытался оправдаться или объяснить. Только: так нельзя. Так больше не будет. Ты умница, не глупи.
Софья лежала на кровати, уткнувшись затылком в подушку; волосы спутались и впивались в кожу, в глазах саднило от бессонницы, а платье, выбранное два дня назад как часть какого-то плана выживания, смялось и облепило тело липкими складками. Сосать живот перестало – теперь под сердцем была пустота, лёгкая, как ртутная булька на шкале термометра: колеблется, но никогда не даёт точного значения.
Она не сразу услышала звонок: то ли из-за того, что темнота в комнате была слишком густой, то ли потому, что в голове всё ещё гремел чужой голос – тот самый, профессорский, с едва уловимым смешком в каждом «Софья-Софочка!». Вибрация телефона, казалось, сотрясла весь матрас. Она схватила аппарат и набрала его номер почти машинально, хотя уже знала – не ответит. Секунду слушала длинные гудки, потом сдалась, откинула телефон на постель и стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух.
Потом наступила фаза злости: она резко встала с кровати, попыталась привести волосы в порядок, потом плюнула – и пошла к зеркалу. Там отражалась вся та же девушка, которую она годами показывала университету: ровная линия скулы, высокий лоб, аккуратно очерченные губы. Но теперь из-под глаз тянулись красные прожилки, а кожа в уголках рта казалась тусклой и чужой. Она сморщила нос, попыталась улыбнуться – получилось хуже, чем у рыбы на льду.
В какой-то момент показалось, что по дому кто-то ходит. Было неясно: то ли ветер хлопнул дверью, то ли Лиза, младшая сестра, как обычно, шмыгнула по коридору, стараясь стать частью обстановки. Софья надела сверху старый шерстяной кардиган, который взяла из бабушкиных вещей, и хотела уже запереться на щеколду, когда в дверь тихо постучали.
Она вздрогнула всем телом. Входить без приглашения в их семье считалось дурным тоном, а значит, либо это экстренный случай, либо кто-то реально хотел быть услышанным.
– Да? – неуверенно бросила она, надеясь, что голос не выдаст ни дрожи, ни срыва.
– Софья, это я. Григорий. Можно?
Она замялась, потерла лоб и в этот момент снова почувствовала, как по щеке катится тёплая, очень живучая слеза.
– У меня нет настроения, – честно сказала она, но тут же добавила, чтобы не быть грубой: – Ты по делу?
– По очень личному, – голос его был спокойный, будто ничто в мире не способно заставить его изменить интонацию. – Елена сказала, что тебе нелегко. Я бы хотел поговорить, если ты не против.