Ближе к финалу, когда гости уже начали расходиться, Григорий взял её за талию – впервые за вечер – и отвёл к самому дальнему столику, где людей почти не было.
– Молодец, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Завтра будет легче.
Она не ответила, лишь сильнее сжала пальцы на подносе.
– Смотри на меня, – сказал он.
Она подняла глаза: в них не было ни злости, ни страха – только усталость.
– Ты теперь часть моей истории, – сказал он. – Запомни это.
Он наклонился, будто собирался поцеловать, но вместо этого медленно провёл пальцем по щеке – так, чтобы осталась едва заметная дорожка.
– Завтра не опаздывай, – сказал он.
Она кивнула.
Когда они вышли в коридор, где свет был тусклее, а потолки ниже, она впервые за весь вечер ощутила что-то вроде облегчения: впереди не было ничего, кроме ночи, и эта ночь казалась самым честным пространством в городе.
Вечер закончился так же, как начинался: Григорий пошёл вперёд, не оглядываясь, а она шла следом – не потому, что хотела, а потому, что так устроена вся эта история.
По дороге домой Софья ни разу не посмотрела на небо.
Ей казалось, что теперь в нём нет для неё ничего интересного.
Глава 15
В детстве Маргарита знала цену только двум вещам: золоту и страху. Золото было везде – в зубах у дедов, в тонких цепочках, которые мать по вечерам разматывала на журнальном столе, в блеклой обводке фамильных сервизов. Страх приходил реже, но оттого был только ценнее: он пах древесиной, сырым подвалом и безразличием старших, которым судьба ребёнка всегда казалась делом второстепенным, если не смешным.
С тех пор она научилась никогда не путать две вещи: где кончается соболезнование и начинается деловая хватка, и где в любой улыбке прячется прицел. Училась у матери, у бабушки, даже у садовника – но больше всего у самой себя, потому что ни одна из тех женщин, что когда-либо жили в Петровском особняке, не была готова к тому, что для победы иногда приходится обрезать собственные корни.
Сейчас, когда она шла по коридору к комнате Григория, каблуки её звучали, как выстрелы: каждый шаг – сигнал всему дому о надвигающейся буре, каждый удар по старому паркету – маленькая репетиция будущей казни. Она не любила признавать поражение ни в чём, даже в собственной неуверенности, и поэтому сжимала кулаки так, что под ногтями белели полумесяцы.
Всю неделю Маргарита пыталась избавиться от ощущения, будто по дому ползёт червь, который питается её страхами и растёт за счёт чужой беспомощности. Она несколько раз ловила себя на мысли, что хотела бы выгнать Григория – не как гостя, а как симптом: ведь никто так ловко не манипулировал атмосферой, не заражал комнату своим присутствием, не владел интонацией полувопроса, в котором уже таилась угроза.