Она дошла до двери, остановилась. Кончики пальцев немели от нервного напряжения, а за ледяной маской на лице скрывался ядерный коктейль из страха, стыда и почти детской надежды, что всё это окажется ошибкой. Дверь в комнату Григория была чуть приоткрыта, словно он ожидал визита и предпочёл не тратить силы на формальности. Но Маргарита застыла у порога, будто перед оскалом хищника: не решалась шагнуть, пока не сочла, что собралась целиком, до последнего атома.
В ней шёл медленный внутренний отсчёт: три, два, один. Она заставила себя войти, даже не постучав – если противнику нужна уверенность, иногда её стоит изобразить. Внутри пахло свежей бумагой, серыми ластиками и дешёвым кофе; прохлада была почти лабораторной, стерильной, противоестественной для старого дома. Окно было распахнуто, сквозняк ласкал страницы, но все предметы лежали на своих местах, как в операционной.
Григорий сидел за письменным столом в самом конце комнаты. Чёрная футболка подчёркивала анатомическую точность его фигуры – жилистый, почти подростковый торс, над которым вечно витала какая-то теневая насмешка. Он не повернул головы, не встретился взглядом: пальцы уверенно сортировали бумаги, взгляд скользил по спискам, как по гирлянде ненужных имён и цифр. Каждый его жест был обращён не к Маргарите, а к собственной мысли – и оттого действовал на нервы сильнее, чем самый пристальный контроль.
Она почувствовала, как срывается с языка колкая реплика, но проглотила её, не дав себе такой роскоши. Сделав ещё два шага вперёд, Маргарита сказала:
– Ты звал, – не скрывая раздражения и даже немного гордясь этим.
Тонкая тень улыбки мелькнула у него на губах, но исчезла раньше, чем она успела убедиться, что это не померещилось. Секунда молчания – и вдруг всё пространство комнаты наполнилось звуками: тиканье дешёвых часов, шелест листов, даже её собственное дыхание. Всё было слишком настоящим, слишком плотным.
Удивительно, но именно в эти секунды Маргарита вспомнила ещё один урок своей матери, который та любила повторять перед особенно сложными семейными советами или визитами налоговой: «Запомни, дочь: тот, кто первым боится тишины, проиграл навсегда». Она содрогалась тогда от этих слов, но сейчас поняла, что Григорий из числа тех, кто не боится ничего. Или, по крайней мере, так умело имитирует равнодушие, что сопернику не остаётся ничего, кроме как поверить.
Взгляд её скользнул по столу: бумаги были не просто хаотичны – среди них ясно выделялись почтовые конверты на её имя и даже пара оборванных листков с её собственным почерком, вырванных из блокнота лет пять назад и давно ею заброшенных. Сердце на миг ёкнуло, но она тут же приказала ему замолчать. Блеф, решила Маргарита. Или ловушка. Какая разница?