— Что-то ты, сиротинушка, врешь: у тебя-то рельсы еще дешевле, ну и как Карнеги тебя в деле металлическом убьет?

— Массой задавит. У меня стали выделывается в год меньше десяти миллионов пудов, а в Америке только Карнеги за месяц больше делает, а ведь там и других компаний немало. И лет за пять они цену еще раза в два с половиной уменьшат, а у нас хорошей ценой — если других металлистов брать — считается полтора рубля за пуд. Вот когда я доберусь до настоящий руды…

— Так давай, купи у американца рельсы на дорогу до той руды, а после и его сам давить будешь.

— Невыгодно, Ваше величество.

— Я пошлину и на эти рельсы сниму.

— Все равно невыгодно. Я за те деньги, что на рельсы бы ушли, выстою завод в Кузнецке, если подпишите мне концессию. Небольшой, с одной печью, на три тысячи пудов в день, и малый стан рельсопрокатный поставлю — и с ним за год рельсы на нужную дорогу наделаю. А раньше-то рельсы всяко нужны не будут: дорогу-то наметить надо прежде, а на это как раз год и уйдет. И получу вместо просто дороги дорогу и заводик металлический, который затем, когда уже дорога будет, и расширить получится быстро. На Абакане-то руда есть, много ее, и если заводик уже будет, то расширять его получится куда как проще, чем в голом поле ставить. И еще через три года завод в Кузнецке все потребности России в рельсах покроет.

— Концессию тебе… а не кажется ли тебе, сиротинушка, что ты рот разеваешь слишком уж широко?

— Не кажется. Я свою задачу так вижу: нужно дорогу до Владивостока выстроить до тысяча девятисотого года, а для этого рельсов нужно будет миллионов восемьдесят пудов. И как их самим приготовить, я наверное знаю.

— Вот что мне в тебе так нравится, так это скромность! Давай так договоримся: концессию ты получишь, но условия простые будут. Самые простые: за четыре года сможешь… ладно, не восемьдесят, а хоть сорок миллионов, даже тридцать миллионов пудов рельсов дать — она твоя навеки. А нет — ну уж не обессудь.

— Договорились. Ну что, я пошел работать?

— Ну ты и нахал. Но учти: со средств, что на электростанцию выделены, ни копейки брать тебе не дозволяю. И все, иди, пока я тебя не приказал выпороть…

Все же, как говорится, мастерство не пропьешь: Валерий Кимович очень хорошо чувствовал настроение практически любого собеседника и прекрасно понимал, когда можно и даже нужно «позволить себе немного позволить» в разговорах в том числе и с царем. Ну и умел «создать необходимое настроение» у собеседника, это у него тоже получалось неплохо. Не всегда, конечно, и далеко не с каждым собеседником, но конкретно с Александром III «создавать и позволять» было довольно просто: этот не особо отмеченный историками император был человеком, прекрасно понимающим, что, собственно, Державе необходимо и очень неплохо подбирающим людей для выполнения различных государственных задач. Последнее обуславливалось тем, что людей он подбирал по их профессиональным качествам, часто просто игнорируя «личные отношения» — а профессионалам он мог многое и простить. С тем же Вышнеградским у него личные отношения были довольно паршивые и его работой он (как человек) был сильно недоволен, оказывая явное покровительство противникам Ивана Алексеевича — но убедившись в том, что в качестве министра финансов тот денежную систему страны стабилизировал, даже после отставки министра по болезни часто с ним советовался относительно инициатив его преемника на министерском посту Федора Густавовича Тернера. И часто эти инициативы зарубал, если Иван Алексеевич был против — но не потому, что считал Вышнеградского «высшим авторитетом», а потому что тот — именно как профессионал — очень подробно и понятно расписывал последствия таких инициатив.