Вэй Сянь, Е Цинлань и Янь Чжэнь, наконец вырвавшиеся из слепого наваждения, замерли на полпути, глядя на девушку у яшмового ложа. Лунные волосы Синь Юй развевались на морозном ветру, а в её прозрачных глазах впервые засияло спокойное, древнее величие той, кому по праву принадлежал Калинов мост.
— Назад, духи чёрной доли, — негромко, но с такой непреклонной властью произнесла Синь Юй, что задрожали обугленные брёвна переправы. — Ваша дорога лежит по ту сторону воды. Здесь вам нет места.
Лихо с шипением отступило в тень повелителя, прижимая к груди обмороженную руку, а Морок беззвучно растворился в сером пепле.
Но сам Чернобог не сдвинулся с места. Его суровое, высеченное из древнего валуна лицо оставалось неподвижным, но в бездонных, лишённых цвета глазах вспыхнул холодный, беспощадный расчёт. Он видел, что сила Морены проснулась лишь наполовину — и что её главная слабость лежит прямо за её спиной на чёрном яшмовом ложе.
— Ты вспомнила свой голос, хозяйка перехода, — прогремел низкий, подобный треску льда голос Чернобога. — Но ты забыла, что в твоей груди бьётся чужое сердце, прикованное к тебе одной лишь болью. Посмотрим, устоит ли твоя весна, если я перерублю эту нить!
Над чёрной гладью реки Смородины повисла тяжёлая, звенящая тишина.
Вода в полынье, поглотившая Синь Юй, успокоилась, превратившись в гладкое, непроницаемое зеркало, в котором отражались лишь далёкие зимние звёзды и багровые отблески догорающего Калинова моста. Даже навьи замерли у противоположного берега, не решаясь переступить черту без приказа своего повелителя.
Вэй Сянь сделал шаг к самому краю обломанного льда, сжимая в руке грозовой клинок, но его взгляд приковался не к воде, а к тонкой, едва заметной сети багровых рун, затянувшей кромку разлома. Он медленно поднял глаза на Янь Чжэня, стоящего в двух шагах с неподвижным, каменным лицом.
— Ты запер её там, — тихо, с опасной, ледяной сдержанностью произнёс Вэй Сянь. — Ты наложил печать крови на вход в полынью, чтобы она не смогла подняться наверх, пока камень не вырвется из её груди.
Янь Чжэнь не стал отпираться и не отвёл взгляда. В его тёмных глазах не было ни раскаяния, ни злорадства — лишь суровая, закалённая веками бескомпромиссность человека, который слишком долго видел своего господина поверженным.
— Высший Небесный Чертог тысячу лет называл моего Владыку чудовищем, но я знаю, что погубило его на самом деле, Цан Лэй, — ровно ответил глава Клана Черного Солнца. — Его погубила собственная жалость. Пока сердце моего господина бьётся в груди этой смертной девчонки, он будет беречь каждый её вдох и скорее позволит реке стереть себя в пепел, чем причинит ей боль. Я не могу допустить, чтобы он снова выбрал гибель.