Мир вокруг качнулся и поплыл.
На долю секунды исчезли и суровые ледяные торосы, и обнаженный клинок Вэй Сяня за её спиной. Вместо них перед внутренним взором Синь Юй распахнулся безбрежный сумрак у черной, неподвижной воды. Над темной гладью вился серебристый пар, а на плечо ей — тогда еще одетой в струящийся белый шелк и увенчанной короной из морозного инея — бесшумно опускался огромный белый ворон. Она протягивала руку, гладила его прохладные, пахнущие зимней ночью перья и тихо шептала на забытом, певучем языке: не печалься о тех, кто уходит за воду, верный мой вестник, всякая зима кончается весной.
Тонкая ледяная стена перед ними рассыпалась тысячами сверкающих осколков, едва Синь Юй подняла серебряный серп. Прохладный лунный свет реликвии мягко рассек преграду, открывая путь в просторный подземный зал, озаренный багровым пламенем жертвенных светильников.
Воздух здесь пах горьким сандалом, древней кровью и озоном.
В центре зала на высоком обсидиановом постаменте возвышалось ледяное ложе, окутанное тяжелыми цепями из темного металла, по которым бежали алые руны. Внутри прозрачного панциря, сложив руки на груди, лежал мужчина в черных одеждах павшего владыки. Его лицо, безупречное и холодное, словно выточенное из белого нефрита, хранило печать тысячелетнего сна — и в эту секунду под толщей льда, прямо в центре его груди, зияла пустая, темная впадина.
В сознании Синь Юй раздался тихий, сдавленный вздох.
Мрак замер. Впервые за всю вечность ночной гость смотрел на собственное бездушное тело чужими глазами — и в глубине груди Синь Юй отозвалась такая острая, разрывающая пустота, словно она сама тысячу лет скиталась во тьме, потеряв свой дом.
У подножия постамента стояли двое.
Янь Чжэнь в черном плаще с вышитым перевернутым солнцем медленно опустил руки, завершая печать ритуала, и на его бледных губах расцвела торжествующая, холодная улыбка. А в двух шагах от него, окруженная сиянием десятков парящих медных зеркал, возвышалась незнакомка в струящихся одеждах цвета пепельного песка.
Едва взгляд Е Цинлань упал на вошедших, мир в зале словно остановился.
Она не смотрела ни на серебряный серп в руках Синь Юй, ни на тень Белого Ворона, бесшумно вставшего у входа. Весь её взор приковался к лицу Вэй Сяня.
Вэй Сянь шагнул вперед, заслоняя Синь Юй собой, и поднял свой грозовой клинок. Синие искры озарили его строгое, решительное лицо — то самое лицо, каждую черту которого Е Цинлань хранила под сердцем тысячу лет в выжженной пустыне.
Тонкие пальцы жрицы задрожали. Хрустальный кулон на её шее вспыхнул нестерпимо-белым светом, обжигая кожу.