Не знаю… не видел… конечно, льстили, как иначе… но может и, на самом деле, все не без таланта.

— Я одну картину по полгода пишу, если бы был художником, то давно с голоду помер… — отмахивался Щелоков.

Чувствуя, что начал выпадать из центра внимания, я решил это дело срочно поправить:

— Вот тут вы совсем неправы, Николай Анисимович… — пробурчал я, жуя сельдь «под шубой».

Министру редко сообщают, что он в чем-то «неправ», тем более «совсем», поэтому на мне сразу скрестились заинтересованные взгляды присутствующих.

Я шустро прожевал «шубу» и, крутя вилку, пояснил свою мысль:

— Вот один художник, как-то жаловался другому: «- Пишу, говорит, картину за два дня, а продать не могу два месяца… А второй ему и отвечает: — А ты попробуй писать картину два месяца, тогда и продашь ее за два дня»!

Общий одобрительный смех! Щелоков — громче всех…

Когда народ поел и выпил, а эмоции слегка улеглись, я «вспомнил», что у нас есть еще одна песня, и «дорогие женщины», вполне могли бы под нее потанцевать.

Идея была встречена с горячим одобрением и мы снова перемещаемся в кинозал, где стоит вся музыкальная аппаратура.

По пути, встревоженный Клаймич интересуется у музыкантов, в состоянии ли они сейчас играть, но, закаленные в кабацких халтурах, ребята только усмехаются. А слегка выпившая Валентина, кажется, поет лучше Валентины трезвой!

…Я уже не та, что была ещё вчера,

Я уже давно поняла — любовь игра.

Всё, что я забыть не могла, забыть пора,

Только, почему-то, мне хочется помнить!..

В зале горит только треть ламп и интимный полумрак создает романтическую атмосферу. Голос страдающей, от неразделенной любви, женщины звучит проникновенно и печально. В манере исполнения нет ничего общего с хабалистой Любой Сицкер. Никто, конечно, не танцевал — женщины откровенно взгрустнули. Ирина Петровна положила голову на плечо мужу, Светлана Владимировна взяла Щелокова за руку, а жена главного сочинского милиционера, Анастасия Валентиновна, прижалась к мужу…

…Манит, манит, манит карусель,

Карусель любви — неверная подруга,

Манит, манит, манит карусель,

И на ней никак нельзя догнать друг друга…

Отзвучали последние звуки музыки… Молчание…

— Как же ты, мальчик, смог так, за женщину, написать? — негромко спрашивает, в наступившей тишине, Светлана Щелокова.

Боясь спугнуть зыбкую атмосферу мечтательности и грусти, опустившуюся на присутствующих, и опасаясь «промахнуться» с ответом, я, так же негромко, сказал:

— Маму представлял… как папы не стало… уехал в Африку и все… не забыть… и не догнать…

Мужчины начали отводить глаза, у женщин они заблестели… Ирина Петровна оторвалась от мужа, подошла ко мне и крепко обняла…