Я не жду поддержки, лишь прошу предотвратить извержение, но мои аргументы его, очевидно, не впечатлили. Пробую зайти с другой стороны...
– Я знаю, что ты переживаешь за Вадима, не прошу меня понимать или помогать. Помоги ему. Я сама справлюсь. Уведи его оттуда, прошу.
Я стою посреди огромного ТРЦ – он шумит, переливается огнями, люди текут сплошным потоком, будто река, в которой я никак не могу удержаться на ногах. Всё вокруг слишком яркое, слишком громкое, слишком чужое.
Атриум гудит, как растревоженный улей. Пахнет корицей из кофейни на первом этаже и забористым парфюмом от проходящих мимо подростков. Я стою у фонтана, сжимая в кармане куртки плотный белый конверт. Руки немного дрожат – не от страха, а от странного, почти физического облегчения.
Юля задерживается на пару минут, для нее это нетипично. В моей памяти она осталась девушкой с идеальным тайм-менеджментом: всегда безупречная, с укладкой, макияжем, всегда с четким планом.
Она появляется со стороны парковок, немного запыхавшись.
– Прости, – выдыхает она, быстро обнимая меня и прислоняясь прохладной щекой. – Пробка на съезде. Давай присядем в кафе, давно не виделись!
Я в ответ тоже быстро обнимаю её – крепко, по-настоящему, не для вида.
На Богатовой безупречный бежевый тренч, под которым угадывается строгий офисный костюм. Идеальная жена успешного мужа. Картинка из каталога. Я будто снова вернулась назад в ту свою богатую и беззаботную жизнь, где выбор образа на банкет или досуга на вечер был главной насущной проблемой.
Мы заняли столик у панорамного окна и сделали заказ. Юля крутит в руках телефон, машинально поглядывая на экран каждые полминуты, но сейчас её внимание приковано ко мне:
– Ну? – спрашивает она, – Как твой маленький боец?
У меня теплеет внутри. Только один человек из нашего прежнего окружения за эти месяцы спрашивал о сыне так, будто ему действительно интересен ответ, а не дань вежливости.
И тут меня прорвало. Слова полились сами собой – про суд, про то, как сердце замирало каждый раз, когда я шла к дверям, где мне наконец-то разрешили забрать сына на пару часов, про эти часы, когда он прижимался ко мне, будто боялся, что я снова исчезну. Про то, как я учусь быть не просто «мамой на выходные», а мамой, которая знает, какой йогурт он теперь любит и что перед сном ему надо обязательно рассказать одну и ту же сказку.
Юля слушает, не перебивая, только кивает изредка, иногда берёт меня за руку, сжимает на секунду – и этого хватает, чтобы я не рассыпалась.
Она смотрит на меня открыто, и в ее серых глазах впервые за весь вечер исчезла стеклянная пелена усталости. – Господи, Ален… Я так рада. По-настоящему. Ты ведь этого ждала больше всего на свете. Выстояла.