В этом вся Лана. Мы обе родились в крошечном Вышнем Волочке, где самым высоким зданием была водонапорная башня, а главным событием года – ярмарка мёда. Мы обе мечтали оттуда сбежать. Но бежали мы в разные стороны. Я копила на репетиторов, спала по четыре часа, запоем читала английскую литературу на языке оригинала. Моя мечта покорить столицу заключалась в том, чтобы столица стала моим домом – безопасным, тёплым. Я хотела семью.
Настоящую, скучную, счастливую семью.
А Ланка… Ланка приехала сюда рвать зубами. Она штурмовала кастинг директоров, жила на вписках, тусовалась ночи напролёт в надежде завести нужные знакомства. И она взяла этот город. Не штурмом даже, а танцем на барной стойке. Теперь она меняет мужчин чаще, чем фильтры для воды, и пьёт шампанское, названия которого я не могу произнести без запинки. Её мечта покорить столицу была про абсолютную, звенящую свободу.
Лана делает глоток вина и морщит нос.
– Кстати, видела фотки вашего ремонта в банном комплексе. Итальянская плитка, да? Мрамор? Слушай, это какой-то склеп Помпей. Сколько там квадратов? Больше трехсот? Там же жить можно.
Вот оно. Едва заметное пренебрежение и лёгкая зависть. Оно сквозит во всем: в том, как она называет моего мужа «твой благоверный» с интонацией патологоанатома, в том, как морщится при виде моей очередной обновки, хотя сама тоже любит брендовые вещи, в этой шпильке про плитку.
Для неё мой брак – это золотая клетка. Дом – музей мещанского быта. Склеп, где добровольно похоронила себя девочка, которая когда-то обещала ей, что они вдвоём перевернут мир.
Она никогда не говорит этого прямо. Она слишком любит меня для прямой агрессии. Но каждый раз в её глазах мелькает жалость. Лёгкая, приправленная превосходством богини над простой смертной. Словно семья – это вирус, который сожрал мою дерзость, оставив лишь способность выбирать правильный фарфор.
– Зато в нашем «склепе», как ты выражаешься, тёплый пол и мой любимый хамам. Приезжай как-нибудь. Тебе пойдёт заземление и релакс, может станешь чуть добрее...
Ланка фыркает, тушит сигарету и вдруг подаётся через стол, хватая меня за руку. Её пожатие горячее, почти лихорадочное. – Ой, да ну тебя со своим заземлением, – шипит она, но глаза смеются.
И вот в эту секунду пропасть между нами исчезает. Аквамариновый шёлк касается моего трикотажа. Мы снова те самые девчонки с задней парты, которые поклялись всегда быть друг у друга.
Я поправляю пушистый плед, укрывающий мои ноги, и ободряюще улыбаюсь своей лучшей подруге, сидящей напротив на диване. Она непривычно задумчива, отводит взгляд и вся её искрящаяся беззаботность – вот сейчас, при свете, кажется напускной и неискренней.