Я молил её. Молча, взглядом, всем своим существом — чтобы она просто признала. Просто сказала правду, что были другие. Соврала бы — пусть соврала бы, что любит, что я ей нужен, а те мужики — так, случайность, ошибка. Но нет. Она всегда была выше этого. Выше меня. Только её слова, такие же холодные, как и её сердце, вонзались в меня один за другим, как ножи.
В ту ночь я разбил порядка десяти дорогих бутылок в своей квартире. Чтобы слышать звон. Чтобы заглушить тишину в голове, которая выла, как раненый зверь. Но бухать не хотелось. Не хотелось скатываться в ту же синюю яму, из которой Ромыч тогда только начинал выкарабкиваться. С той самой ночи я больше ни разу не притронулся к алкоголю. Ни разу. И вычеркнул её из своей жизни. Словно и не существовало никогда никакой Искорки.
По крайней мере, я так думал. Пока снова её не увидел.
Сначала я решил, что это просто влечение. Просто хочется забыться на одну ночь, вспомнить, каково это — чувствовать, не просто трахать, сбрасывая напряжение, а испытывать хоть что-то живое. Но даже после жаркого, до умопомрачения жаркого секса она меня не отпускала. Вцепилась в мысли, в подкорку, в самое нутро, зубами вцепилась.
Издевается. Сама тянется, сама тает в руках, сама на шею вешается, а потом — раз! — и снова стена. Ледяная, неприступная. Отталкивает, смотрит волком, говорит гадости. Что мне ещё, блять, сделать? Я же видел: она сама меня хочет. Глаза горят, тело откликается, дыхание сбивается. Но почему тогда стоит только страсти погаснуть, и она снова превращается в ту самую ледяную статую, что четыре года назад вышвырнула меня из своей жизни, даже не оглянувшись?
— Слушай, Стрела, — голос друга вырвал меня из омута тяжёлых мыслей. — Мне, конечно, прикольно вспомнить беззаботную юность и посидеть с другом ночью на парковке, как два дебила. Но, может, ты всё же разбавишь тишину хоть словом? Что случилось-то? Ты уже полчаса молчишь и сжимаешь руль так, будто он тебе денег должен.
Мы сидели в моей машине у его дома уже минут десять, а может, и все двадцать. Я потерял счёт времени.
Мне нужно было с кем-то поговорить. С Холодом мы после истории с его бывшей такие темы старались не поднимать — у него самого до сих пор дергается глаз при любом упоминании женщин и их сути. С родителями — тоже не вариант: они люди занятые, успешные, вырастили меня, вложили бабла по самое не хочу и рванули путешествовать по миру, оставив меня с наследством, бизнесом и гулким чувством одиночества в пустой квартире. Остался только один кандидат. Рома.
— Скажи мне честно, друг, — я полез в бардачок за помятой пачкой сигарет. Курил я редко, только в состоянии полного ахтунга, но с момента встречи с Крис пачка почти опустела. — Я еблан?